— Товарищ начальник, что делать? — обратился бригадир к Алексею.

Он был бледен, в похудевшем и остром лице его появилось что-то жестокое, насмешливое.

— Достроились… А теперь Гитлеру будем сдавать мост?.. Немцы вот-вот нагрянут сюда…

— Не волнуйся, Шматков, сейчас мы сделаем свое последнее дело и уйдем отсюда. Ониничего не получат…

Алексей приказал заложить под ферму несколько ящиков тола.

— Ты сделаешь это, Шматков… Своими руками, — сказал Алексей.

Шматков только плотнее сжал губы. Рабочие кинулись закладывать взрывчатку.

В эту минуту над лесом возник понижающийся свист снаряда и где-то невдалеке загрохотало эхо взрыва. Еще ближе и жарче затрещали пулеметные очереди.

— Поторапливайтесь! — приказал Алексей, лично наблюдавший, как закладывали тол.

— Уходите отсюда, мы сделаем все сами, — предложил Самсонов. — Прошу вас, Алексей Прохорович.

— Мы уйдем вместе, — ответил Алексей.

Уже все было готово, мины подложены, оставалось только включить штепсель подрывной машинки, когда вдруг автоматная очередь треснула с противоположного берега и пули тоненько запели над головой Алексея.

— Немцы! Вот они!.. — невольно приседая за куст орешника, сказал Самсонов и показал куда-то на ту сторону реки, чуть пониже железнодорожной насыпи.

Алексей едва начал различать слившиеся с прибрежной травой голубоватые фигурки, как новые автоматные струи захлестали по мосту. Было слышно, как звенели по ферме пули, взвизгивали, отскакивая рикошетом.

— Взрывайте же! — не своим голосом крикнул Алексей, и тут же увидел Шматкова в последний раз: пригнувшись, бригадир бежал к мосту, и пули вздымали вокруг него красноватую пыль.

— Я сделаю это! Немцы меня не видят, а вы уезжайте! — бледнея и точно вытягиваясь в росте проговорил Самсонов и стал, не торопясь, спускаться к штабелю шпал, под которым был установлен подрывной аппарат.

Пули снова застучали по ферме.

Алексей стоял, не двигаясь, не спуская глаз с моста. Ему казалось, что в груди его вот-вот что-то надорвется и он умрет…

Самсонов уже был в двадцати шагах от небольшого желтого ящика, похожего на полевой телефон, как вдруг из-за штабеля шпал выскочила худощавая мальчишеская фигурка Шматкова и, опередив Самсонова, бросилась к подрывному аппарату. Самсонов остановился, словно пораженный такой смелостью, потом пригнулся, закрыл голову руками. Двое рабочих подхватили его, спотыкаясь и падая, потащили в лес.

Немцы открыли по ним и по Шматкову ураганную стрельбу.

«Пропали… пропали…» — безнадежно решил про себя Алексей. Ему хотелось увидеть взрыв, но трясущиеся руки Коли втолкнули его в кабину, и машина, сорвавшись с места, бешено помчалась по извилистой дороге в глубину леса. И в тот же миг оглушительный гром, помноженный на многократное лесное эхо, потряс воздух.

У опушки, откуда дорога сворачивала в город, Алексей приказал Коле остановиться… Лес позади клокотал от автоматных очередей. Гитлеровцы прочесывали его из края в край. Где-то рядом, за мреющей в дыму деревушкой, била артиллерия, но чья — советская или немецкая — трудно было понять.

«Они погибли», — подумал Алексей о Самсонове и Шматкове, залезая в трепетавший от нетерпеливой дрожи мотора «газик».

Машина рванулась и понеслась.

Пока Кето, Марья Андреевна и Стася добирались до Волковыска, совсем стемнело.

Старый, местечкового вида городок чуть проступал сквозь пыльный сумрак. Здесь и до войны кривые, плохо замощенные улицы не изобиловали, светом, а теперь, когда не горело ни одной электрической лампочки, городок казался особенно мрачным. Женщины направились разыскивать почту.

— Мы должны позвонить Петеньке, — твердила Марья Андреевна. — Петенька нам все расскажет и посоветует, что делать.

Не менее получаса плутали они по запруженным войсками улицам, разыскивая главный почтамт. Возле большого двухэтажного дома сплошными рядами стояли орудия и танки, толпились красноармейцы.

Внутри почтамта было темно. Кето, Марья Андреевна и Стася еле протиснулись через груды мешков, свертков и ящиков, загромоздивших вестибюль, отыскали вход в главный зал.

Здесь горела единственная лампа, было неуютно. Несколько служащих торопливо перекладывали и выносили почтовое имущество. Вороха писем и бланков шуршали под ногами, как сухие сметенные листья.

Марья Андреевна первая обратилась к рыжему длинноносому почтовику с вопросом, можно ли позвонить в Н., и тот, словно удивившись, что увидел женщин на почте в такое неподходящее время, закричал гневным, скрипучим голосом: