— Кто это? — неосторожно спросил Виктор, и услышал глубокий вздох.

— Муж… — чуть слышно ответила Людмила.

Виктор смутился, украдкой взглянул на нее — увидел бледный профиль, русую шелковистую прядь, спадавшую на висок, тихий свет глаз под длинными ресницами. В эту минуту она показалась ему особенно хрупкой и слабой. Ему захотелось поскорее перевернуть страницу альбома.

— Мы прожили с Сеней только три недели, — печально сказала Людмила, как бы отвечая на невысказанную мысль Виктора.

Она отложила альбом, отвернулась… Губы ее дрожали…

Вечером пришел с работы отец, сухонький вежливый старичок с серой, точно пеплом посыпанной бородкой, с беспокойным взглядом усталых, слезившихся глаз. Потом явилась сестра Людмилы Клавдия, муж которой командовал дивизионом «катюш» на фронте, — очень красивая, стройная брюнетка.

Все в семье держались при ней робко и даже как будто виновато, а Клавдия разговаривала со всеми покровительственно и властно.

Сухо поздоровавшись с летчиками, скользнув по их орденам строгими, черными глазами, Клавдия занялась домашним разговором с матерью. Неугомонный Родя все время говорил ей любезности, что называется изо всех сил ухаживал за ней, а она слушала его с снисходительной усмешкой, словно шаловливого школьника. При этом она как-то особенно склоняла набок красивую, отягченную темными волосами голову, презрительно сжимала губы…

— Клавочка у нас — самая старшая, самая умная, — с наживным восхищением шепнула на ухо Виктору Людмила.

И в самом деле, судя по тому, как она держалась и как все, не исключая и старика, угождали ей, было видно: Клавдия главенствовала в семье.

Семья увлеклась обсуждением своих домашних дел, и Виктор на какое-то время почувствовал себя сиротливо. О летчиках словно забыли. Но вот старик обратился к Виктору с каким-то вопросом, Виктор ответил и опять увидел себя в гостеприимном кругу до этого незнакомых и чужих ему людей… Да полно! Чужие ли они были для него?

Графинчик «родительской» был давно распит. Родя с сожалением поглядывал на пустые рюмки и болтал безумолку, рассказывая о своих фронтовых доблестях, старался понравиться Клавдии во что бы то ни стало.

Матрена Борисовна подливала Виктору чай и все время спрашивала, какой любят летчики — крепкий или средний.

— Девяносто градусов, мамаша, девяносто градусов, а по недостаче можем помириться и на сорока, — шутил Родя.

Строгая Клавдия снисходительно улыбалась…

Есть люди, которые по свойствам своего характера не вызывают к себе серьезного отношения, какими бы они героями и превосходными людьми не были. Таким человеком был Родя Полубояров — славный, веселый Родя, любимец полка. Его и здесь сразу поставили на особое место; ему могли простить все, если бы он даже позволил себе что-нибудь лишнее, к нему относились более просто, чем к Виктору, как будто Родя был близок этой семье очень давно… От этого Виктору было немного грустно, и он почти все время молчал.

По вот Тимофей Петрович опять заговорил с ним, голос у него был такой же, как у Людмилы, тихий и мягкий, располагающий.

— А вы откуда же родом будете, товарищ летчик?

— С Дону, папаша. Из Ростова, — охотно ответил Виктор. — Воевал, был был ранен. Лечился у вас… И, наверное, воевать отвык.

— И родители сеть?

— Отец, Мать умерла перед самой эвакуацией.

Тимофей Петрович вздохнул;

— Да… Потеряли, значит, мамашу…

Виктор увидел в глазах старика искреннее участие. Тимофей Петрович держался в семье как-то особенно скромно. Он словно боялся кому-нибудь помешать. Выпив чаю, он так же незаметно, как и появился, встал из-за стола, улыбнувшись Виктору, сказал:

— Так вы там того… Поскорее кончайте Гитлера. Пора. Мирную жизнь начинать надо.

Виктор ответил:

— Постараемся, папаша.

— Ну, мать, я пошел, — заторопился Тимофей Петрович и стал натягивать пальто. — Нынче у нас партийное собрание, приду поздно. А вы, товарищи летчики, располагайтесь поудобнее, как дома. Не стесняйтесь. Ты, мать, постели им помягче.

Пожав Виктору и Роде руки, словно прощался с ними ненадолго, старик, осторожно, почти бесшумно ступая, ушел.

Виктор лежал на мягком, высоко взбитом пуховике, в спальне, отдаваясь давно забытому домашнему покою. Чувство, какое он испытывал давным-давно только дома после продолжительных отлучек, охватило его. Он слышал, как Родя долго уговаривал Клавдию куда-то пойти, как она отказывалась, потом согласилась, и они ушли, слышал тихий голос Людмилы, звон убираемой посуды и шлепанье туфель Матрены Борисовны и, закрыв глаза, старался представить, что вот он уже дома, что война давно кончилась и жизнь идет по-прежнему, что сейчас войдет мать и спросит о чем-нибудь или вбежит Таня и станет рассказывать об институтских новостях…

Мысли перенесли Виктора в мирный, довоенный Ростов, в утопающие в кудрявой листве тополей и акаций улицы. Как бы ему хотелось сейчас пройтись по их теплому от щедрого весеннего солнца асфальту.

А эти росистые, пропахшие сочными луговыми травами утра над Доном, басовитые гудки пароходов, уплывающих вниз, к синим займищам! А время уборочной страды, когда горячие ветры несут из-за Дона теплые запахи созревшей пшеницы! А пирамиды желтого, как воск, зерна на пристани, грозовые сполохи по ночам в степи, открывающейся, как а панораме, с Буденновского проспекта! Какой-то теперь Ростов и скоро ли доведется увидеть знакомую с детства до каждого камешка, всегда малолюдную и тихую Береговую улицу с мечтательно лопочущим по вечерам у родного дома тополем?