— Почему так медленно рассветает? Почему молчит станция наведения? Немцы, наверное, уже вылетели на переправу. Может быть, они уже бомбят? Товарищ лейтенант…

Виктор сжал его локоть, сказал:

— Ничего, Шатров, думаю, что не опоздаем.

И тут же подумал: «Здесь-то ты нетерпеливый, а вот какой будешь там?..»

Кульков тоже стоял у своего самолета и непрерывно курил. Почему-то он все время думал о том, как на него набросятся «мессершмитты» и будут клевать до тех пор, пока не заклюют до смерти. О том, что можно нападать самому и тем отгонять смерть, он не думал… Он придумывал сотни причин и уловок, которые могли бы освободить его от полетов, — причин, совершенно не заметных для глаз товарищей, и ничего не мог придумать. Было особенно мучительно выдерживать марку лихого летчика, делать вид, что ему все нипочем…

— У вас готово, Кульков? — подходя к нему, спросил Виктор.

— Все в порядке.

Виктор пытливо посмотрел в курносое лицо Кулькова. С виду оно было совершенно спокойно, только чуть поблекло, но это могло быть от усталости, от общего напряжения. Небрежно покачивая ногой, Кульков торопливо делал одну затяжку за другой. Это не ускользнуло от внимания Виктора.

— Как себя чувствуешь, Митя? — спросил он, меняя официальный тон на дружеский. — Нынче нам придется много поработать.

— Что ж, поработаем. Не впервой, — небрежно ответил Кульков.

…Четверка истребителей парами — Виктор и Шатров, Сухоручко и Кульков — шла над серой равниной, затянутой легким прозрачным туманом. Из него выступали раскинутые по склонам балок обширные села, белея украинскими мазанками, сверкая окнами. Торчали на пригорках ветряки, растопырив застывшие в безветрии крылья, точно стражи, предостерегающе поднявшие руки. Четкие линии железных дорог и грейдеров прорезали чуть всхолмленную степь, темнели посадками. Остались позади шахтерские поселки, свинцово отсвечивающие конусы терриконов, задымленные контуры железнодорожного узла. Не прошло и десяти минут, как впереди заголубели очертания Днепрогэса. Блеснула, словно никелевая, полоса полноводной реки.

У Виктора тревожно забилось сердце. Неужели немцы переправились через Днепр? Не переставая следить за воздухом, Виктор с высоты двух с половиной тысяч метров напряженно всматривался в кривые, затянутые туманом углубления лощин и балок, в зеленовато-бурые и пестрые, точно расчерченные на мелкие квадраты, населенные пункты, в широкие ленты степных шляхов. За Днепром стоял плотный дым, похожий на причудливо поднявшийся к небу горный хребет. Это горели хлеба в заднепровской степи, горела Украина…

— Шатров, видите? Это горит наша земля, — сказал Виктор в микрофон.

— Вижу, товарищ лейтенант, — послышался в шлемофоне слабый голос.

Сухоручко и Кульков летели слева, Шатров — позади. Виктор всматривался в светлый кант Днепра, ища на нем переправу. Днепр ширился, превращаясь в сверкавший на солнце, вытянутый в обе стороны серебряный богатырский пояс. Как пристегнутый к нему гигантский кривой меч, сияла вдали плотина Днепрогэса.

Виктор сбавил высоту, взял влево. Внимание его остановила прямая полоса профилированной дороги, прорезавшая реку пополам. Теперь уже ясно, можно было разглядеть переправу — широкий плоский мост, черный от людей, обозов, орудий и лошадей. От него на запад и восток в мглистую, затянутую солнечной пылью даль уходила дорога, запруженная войсками. Правый, бугристый берег у переправы кипел на солнце пестрыми людскими волнами.

Виктор отдал приказание снизиться, пролететь над переправой, чтобы дать понять, что мост не беззащитен. Он прошел над Днепром чуть ли не бреющим полетом, покачивая краснозвездными крыльями, сделал один круг, другой. Он видел, как некоторые люди, не разглядев хорошенько советские самолеты, шарахнулись в сторону от переправы, а одна зенитная пушчонка выпустила сгоряча два снаряда. Виктор увидел над собой черные колечки разрывов и выругался:

— Вот кашееды чертовы! Повылазило им, что ли?

Звено сделало еще один круг. Виктор снова набрал высоту и, достигнув двух тысяч метров, стал описывать плавные широкие кольца. За ним, как молодой, расправивший крылья орлик, вился Толя Шатров. Чуть поодаль, излишне близко прижимаясь к Сухоручко, держался Кульков.

Ровно в шесть часов со стороны солнца показалась первая шестерка двухмоторных пикировщиков. Они летели не выше полутора тысяч метров, в оранжевом сиянии утреннего солнца, а с севера, словно наперерез им, тяжело надвигался другой отряд. Над бомбардировщиками, то обгоняя их, то забираясь ввысь, кружили три пары «мессершмиттов». Они вились над ними, как осы над угрюмо гудящими шмелями.

— Подготовиться к атаке! — сказал Виктор в микрофон.

Он подал Сухоручко команду атаковать вторую партию бомбардировщиков, а сам, обманув надежды немцев на то, что советские истребители сразу же ввяжутся в бой с «мессершмиттами», решил ринуться на первое звено «юнкерсов» в пяти километрах от переправы.

Толя Шатров должен был прикрывать Виктора от немецких истребителей, одна пара которых устремилась к первой советской двойке.

Прошло не более пяти секунд, и небо над Днепром наполнилось злым урчанием и глухим пулеметным клекотом. Воздушный бой завязался.