Мысли Тиффани обратились к Грегу. Ему было девятнадцать, когда они с Морган познакомились на пляже в Хэмптоне. Грега с первого взгляда покорила хрупкая девушка со смеющимися зелеными глазами и белокурыми локонами, которые безжалостно трепал морской бриз. Он растерянно переводил взгляд с Тиффани на Морган и повторял: «Невероятно! Вы похожи друг на друга, как близнецы!» Однако с того момента именно Морган он окружил своим вниманием — приносил сухие полотенца, растирал ей спину лосьоном для загара. В то лето они стали неразлучны. Тиффани видела, что сестре нравится ощущать свою власть над представителем противоположного пола — это был ее первый опыт близкого общения с мужчинами.

В продолжение шести последующих лет Грег относился к Морган, как к своей будущей жене. Уезжая в колледж, он писал ей каждую неделю, выкраивал деньги из своей жалкой стипендии на подарки и сделал не одну попытку найти работу в Нью-Йорке, чтобы находиться поближе к Морган. Грегу пришлось остаться в родном Стокбридже, где жили его родители, но это не мешало юноше всей душой стремиться к Морган, мечтать о браке с ней.

Морган, в свою очередь, ни разу не дала ему повода усомниться в брачной перспективе их отношений, что вполне было в ее духе. Разумеется, Морган вводила в заблуждение окружающих не по злому умыслу, просто она всегда хотела быть любимой и с детства знала, что самый верный способ снискать расположение окружающих — во всем с ними соглашаться.

Тиффани снова улеглась в постель и, уже засыпая, подумала о том, что Морган даже не поинтересовалась ее делами.

В тот же день Тиффани отправилась навестить родителей. Она шла по Парк-авеню, с наслаждением вдыхая прохладную свежесть, принесенную внезапно налетевшим морским бризом, который путал волосы, трепал складки ее голубой юбки и легко, словно подгоняя, подталкивал в спину.

Нью-Йорк этим летом изнывал от июньской жары. Тротуары раскалились, трава в Центральном парке выгорела и стала по-осеннему желтой. Бурая пыль поднималась вверх и висела неподвижной, плотной пеленой. Прохожие старались хоть на минуту заскочить в магазин или кафе, чтобы глотнуть очищенного кондиционерами воздуха.

Для Тиффани день начался с повторного обхода мануфактурных складов. Найти позолоченные пуговицы нужного размера и формы, а также отрезы подходящего шелка оказалось труднее, чем она предполагала. Туго накрахмаленные манишки и широкие черные бархатные ленты, казалось, отсутствовали в природе. О костюмах к «Ночной прохладе» Тиффани не могла думать без ужаса. В довершение всего Жанин Беллами заявила, что эскизы ее не устраивают, и потребовала сделать новые. И это за несколько недель до премьеры!

У дверей дома, где находилась квартира ее родителей, стоял швейцар и, обливаясь потом, обводил улицу мутным, остекленевшим взглядом. В любую погоду — будь то зной или мороз — он обязан был нести службу в голубой ливрее, рубашке с тугим воротничком и галстуке, так что его стоило пожалеть. Он узнал Тиффани и вымученно улыбнулся:

— Добрый день, мисс Калвин. Ну и жара сегодня!

— Здравствуйте. Как ваши дела?

— Спасибо, хорошо. Вот только жарко очень. Надеюсь, что к вечеру зной все же спадет.

Тиффани почувствовала легкое раздражение. Почему все вокруг только и делают, что жалуются на жару? Она полдня уже бродит по городу — и ничего. Ей ни разу в голову не пришло портить кому-нибудь настроение своим нытьем. Утро началось с того, что ее горничная Глория с постным лицом принесла завтрак и сразу же бросилась к кондиционеру, чтобы поставить его на максимальный режим. Одутловатое лицо пожилой негритянки лоснилось от пота, блузка на спине между лопаток насквозь промокла, а волосы были высоко подобраны и обвязаны цветной лентой, чтобы не касались шеи.

— Бог мой, до чего жарко! Так и парит! Побегу-ка я сейчас в магазин, а то к полудню будет еще хуже. А вы, мисс Тиффани, не ходили бы сегодня никуда. Как же можно работать в такую жару!

— Не беспокойся, Глория. Я жароустойчивая.

В квартире Калвинов было прямо-таки холодно по сравнению с улицей. Тиффани поежилась, и ее голые руки вмиг покрылись мурашками. Отчего здесь так зябко? Может быть, от музейной роскоши обстановки? Или от одиночества матери? Тиффани обошла вокруг резного столика времен Людовика XIV, на котором в хрустальной вазе белел букет лилий, и вошла в бело-голубую гостиную, у дверей которой, словно в почетном карауле, стояли две великолепные нубийские статуи черного дерева.

Интерьер родительской квартиры претил утонченному вкусу Тиффани. Ей не нравилось неоправданное смешение разных стилей — французского, итальянского, британского и восточного, а мать имела обыкновение из всех многочисленных поездок за рубеж привозить без разбору всякую всячину и расставлять ее по дому. Непосредственное соседство зеркал в стиле рококо, венецианских шандалов, украшенных хрустальными цветами и фруктами, китайского бара и мраморной викторианской каминной полки в сочетании с ломберными столиками, турецкими коврами и чиппендейловскими стульями оскорбляло художественную натуру Тиффани.