— Преподобный, — доктор снова повернулся к Стаббсам, — не затруднит ли вас одолжить мне конверт? Я хотел бы забрать несколько этих… этих… — он замялся, подбирая слово, — …кристаллов в качестве образцов. Я сегодня полуденным поездом еду в Канзас-Сити на медицинскую конференцию, так что у меня будет возможность обсудить это… это заболевание с коллегами и, возможно, изучить образцы под микроскопом.

Ханна отвлеклась от своих ощущений. Ей и без того было неприятно, что её назвали «образцом», но от одной мысли о том, что полдюжины докторов будут рассматривать кристаллики под микроскопом, девочка готова была запаниковать. Раз у тела есть какая-то тайна, подумала Ханна, то разгадать её должна она сама. А не доктор с коллегами. Девочка поняла, что должна ему помешать.

— Разумеется, — ответил преподобный Стаббс.

Гертруда Стаббс предложила доктору выпить кофе с домашним яблочным пирогом.

— Как я могу отказаться! — воскликнул тот.

Когда преподобный принёс конверт, доктор Роуз достал пинцет и аккуратно подобрал с одеяла несколько кристалликов. Затем обратился к Ханне:

— Позволишь взять один кристалл у тебя со ступни? Миссис Стаббс говорит, что больше всего мучений тебе доставляют ноги.

Разум Ханны лихорадочно заработал, однако она не смогла найти ни одной причины сказать «нет».

— Не бойся, я не сделаю тебе больно, — добавил доктор и откинул одеяло.

Но когда он выдернул пинцетом кристаллик, блестевший между пальцами ног Ханны, девочку пронзила сильнейшая боль.

— О… Прости, милочка. — Врач заметно разволновался. — Ну что ж, пожалуй, этого достаточно. — Он положил конверт с солью в свой кожаный чемоданчик, убрал туда же стетоскоп и другие медицинские принадлежности, а затем направился на кухню следом за хозяевами, не позаботившись закрыть чемоданчик.

Едва доктор Роуз скрылся из виду, Ханна выскользнула из постели и поспешила в кабинет преподобного. У него на столе лежала проповедь, которую он готовил к следующей воскресной службе. Девочка быстро нашла такой же конверт, как тот, что преподобный принёс посетителю, вернулась в комнату и подменила конверт с кристаллами на пустой. Она видела, как доктор загибал клапан, и решила, что он вряд ли заглянет в конверт до того, как прибудет на конференцию.

Днём Ханне стало хуже. Девочке теперь казалось, будто её кожа настолько пересохла, что сама она рассыпается в пыль, и скоро от неё не останется и маленького кусочка. У неё началась лихорадка, и она больше не могла встать с постели. Миссис Стаббс оставила дверь комнатки открытой, чтобы Ханна могла её позвать, если ей что-нибудь будет нужно. Однако девочка знала, что нужно ей только одно — уехать прочь. Из-за окна доносился вой ветра, гуляющего по прерии, сухой, с присвистом. Совсем не такой, как бурные вихри в бостонском порту.

К миссис Стаббс пришла приятельница поговорить о церковных делах. Ханна через открытую дверь слышала их беседу. Обсуждали они вовсе не свадьбу и не крещение, предстоявшие в конце недели. И не новый вышитый напрестольный покров, яркие и замысловатые узоры на котором вызвали немало толков. Нет, они обсуждали Ханну.

— Как только док Роуз уехал в Канзас-Сити, ей сразу стало хуже. Конечно, можно бы позвать того молодого врача, который недавно открыл практику в Пилчере, но я боюсь, что у девочки слишком уж тяжёлый недуг. Я вот что хочу сказать: док Роуз взял у неё образцы кожи.

— Образцы кожи! Господь всемогущий! — воскликнула гостья, Элизабет Бланчард. — Это как же так, Герти?

— Я тебе не рассказывала, что у неё с кожей?

— Нет, Герти, не рассказывала. Ты говорила, у неё какая-то сыпь.

— Ох, всё гораздо хуже. Что-то с этой девочкой не так. У неё кожа слезает такими мелкими блестящими кусочками — точь-в-точь сахар или соль. Док их назвал «кристаллы». А сыплются они, что пурга. Право слово, Элизабет, я по полдня за ней подметаю. И как у неё ещё вся кожа не вышла, ума не приложу. Понимаешь ли, одному Богу известно… ох, нехорошо, конечно, поминать имя Господа всуе, но я уж не знаю, как дальше быть. Одному Богу известно, на что она будет похожа, когда прекратит облезать. Бедняжка и без того уродлива так, что лошади пугаются. — Миссис Стаббс понизила голос и добавила: — Боюсь, как бы она не померла у нас.

Она словно порицала Ханну за то, что та смеет умирать, ведь тогда её с мужем могут призвать за это к ответу.

— А что док Роуз говорит про этот её недуг?

— Он говорит, это болезнь небывалая, — вставил преподобный, вошедший в комнату. — «Чужеродная», вот как он выразился.

— Ах, вечно он выбирает такие торжественные возвышенные слова, — заметила Элизабет Бланчард.

Но Ханне это слово показалось вовсе не торжественным или возвышенным, а, напротив, простым и точным. Вечером ей стало ещё хуже, чем прежде. Девочка так обильно потела, что простыни можно было выжимать. Она почувствовала запах соли и, кое-как приподнявшись, увидела на подушке, где лежала её голова, мерцающий отпечаток — словно налёт инея на окне. Только это был не иней, а соль. Ханна откинула уголок одеяла и ахнула: руки оставили на нём такие же следы. Невзирая на слабость, девочка выбралась из постели и сдвинула в сторону всё одеяло. На кровати будто спало соляное привидение.

Снаружи ветер завывал изо всех сил. Ханна босиком доковыляла до окна в гостиной. Она чувствовала себя не то чтобы слабой, а совсем лёгкой, невесомой — словно растворившейся в воздухе, превратившейся в пар. В облачко тумана. Девочка медленно прошла через темноту дома к окну, обращённому на восток, и с тоской посмотрела наружу.

В поезде Ханна слышала, что Канзас известен страшными торнадо, которые начинаются ранней весной. Её попутчицы рассказывали о том, как невообразимо огромные воронки грозно кружатся по прерии, засасывая всё на своём пути — сараи, телеги, даже целые дома. Говорили даже, будто однажды грузовой состав сорвало с рельс и отбросило на несколько миль, в другой город, и будто бы поезд рухнул прямо на здание вокзала и разрушил его до основания. Ханна поглядела в окно на чёрное небо и тёмно-фиолетовый горизонт, высматривая воронку торнадо. Если торнадо может поднять поезд и выбросить через несколько миль, ему наверняка под силу подхватить Ханну и унести обратно на восток.