Адидас выпрямил руку, и пистолет посмотрел в глаза Сергея страшной черной дыркой. Это был самодельный револьвер с коротким дулом, какие сотнями делали в подпольных мастерских для чеченских войн.

— Ты, че, сука, пялишься, — тихо и зло, гнусавым блатным распевом затянул Адидас, — че, тварь, вылупился…

Черты его лица были мелки, и само лицо было маленьким, мышиным. Сергей рассмотрел острые пеньки сгнивших зубов. Адидас шагнул вперед. Пистолет в его руках задрожал, и на Сергея пахнуло дешевой водкой и нечистым телом.

Кто-то ждал их в шалаше, кто-то третий. Сергей почуял метнувшуюся за спиной тень, но не успел повернуться, как что-то тяжелое и сокрушающее обрушилось на его затылок, в глазах помутилось, он упал на колени, успев выставить руки в колющую щебнем землю и охнув от боли.

Кто-то — Сергей ощущал лишь руки — схватил его за волосы, дернул назад и наградил мощным ударом в шею, от которого Сергей прокусил язык и не смог дышать, и мир зашатался и затрясся вместе с ним. Его еще ударили, и он упал, и валялся на земле, пока Адидас торопливыми ловкими движениями обшаривал его карманы. Вытащил книжечку с правами, тряхнул ею, пролистывая, и отбросил. Полез во внутренний карман пиджака, справа, где лежал бумажник и конверт с зарплатой.

Весь во власти боли, стыда, неправильности и в то же время неизбежности происходящего, Сергей вцепился в руки Адидаса:

— Нет… Не надо, стой…

Адидас стал подниматься, выдирая руки, и Сергей вместе с ним. Он услышал звук замаха сзади, и в ухо с силой кувалды влетел кулак. Сергей отлетел к машине, стукнувшись о крыло, и наполовину перестав ощущать себя. В голове звенело. Он понимал, чем все закончится, но не мог этого принять. Он боялся, что будут опять бить, но не хотел отдавать деньги и поднимался. Его еще ударили — по печени, и в живот, удары были мощными, и Сергей перестал сопротивляться.

— Вы что делаете… — сдавленно тянул он, скрутившись на земле, прижимая ладонь к уху, из которого шла кровь, — вы люди или кто…

Адидас снял с него часы, отобрал мобильник, сорвал крестик на серебряной цепочке.

— Эй… — он потряс полубессознательного Крайнева за плечо, — слышь, чего у тебя еще есть? Сам скажи, слышь?

— Ничего. Больше… ничего.

Адидас шмыгнул носом, огляделся по сторонам и снова вытащил пистолет.

— Эй, хорош! — крикнул черноволосый. Испуганный, он вынырнул из салона «Пассата», держа в руках сергеев ай-под. — Хватит, вы что?!

— Рот закрой! — не оборачиваясь, бросил Адидас, и черноволосый замолчал.

Адидас приставил дуло к губам Крайнева, и скривился в мерзкой улыбке.

Сергей испугался. Ему стало жалко Глашу и Никиту, которых он бросал, не сумев защититься. Он не мог себе позволить умереть.

— Ради бога, — вытолкнул сквозь разбитые губы, плюя на ствол кровью, — …если хоть что-то в тебе осталось… У меня жена и сын. Мать больная. У них только я. Как мужика прошу.

Адидас замер. Улыбка сползла с лица. Он двинул кадыком, глотая слюну.

— Соси.

— Что?

— Соси, мужик, — он втолкнул ствол в рот Сергея, царапая губы и нёбо. — Соси, пока не кончу.

Сергей зажмурился, и стал втягивать губами дуло, ощущая во рту металл и смазку. Даже с закрытыми глазами он чувствовал исходящую от Адидаса волну смрадного удовольствия. Через двадцать секунд, показавшихся и часом, и мигом, Адидас взвел курок.

— Давай, сучка, давай…

Сергей приготовился умереть. Страшен был момент боли, вот-вот, зато потом все кончится. Он успокоился и испытал облегчение. Все, что состоялось в его жизни раньше, он ощущал теперь как бестолковую суету в зале ожидания, со случайными пересечениями людских путей. А сейчас пришел поезд, и надо ехать, и там все будет правильно.

Да и, по правде, достало все.

Адидас выдернул пистолет изо рта Сергея, ударил его рукоятью в висок, и мир пропал.

Придя в себя, он обнаружил, что остался без пиджака и ботинок. Болел палец с белой полоской от кольца, с красными ссадинами, появившимися, когда его срывали.

С трудом встал на четвереньки. Вокруг содранной на виске и затылке кожи запеклись кровавые лепешки. Голова кружилась. Он не мог закрыть рот и долго смотрел, как на землю тянется толстая и вязкая нить слюны с кровью. Его вырвало. И еще раз.

Скоро стало нечем рвать, но скручивало так, что трудно было дышать, и приходилось хватать ртом воздух в перерывах между спазмами. Глаза слезились. Отблевавшись, отполз к дереву.

— Сволочи, — сорвалось с губ, — сволочи.

Он не знал, сколько пролежал в беспамятстве. Было темно, но со стороны дороги слышался гул машин. Значит, еще не ночь.

С трудом поднялся и заковылял к дороге. Ойкнул, наступив в темноте на осколок бутылки. Снял сорочку, порвал на полосы и обмотал ноги. Так можно было идти, не высматривая, куда поставить ногу.