И в момент, когда принял решение, он получил сигнал издалека — от другой интуиции, тысячекратно сильнее его собственной. Крайнева звало Место, и оно подтвердило: его выбор верен.

Сегодня был третий его визит в эти края. В первые два с ним был Винер. Глаша не поехала. Если мне и предстоит там оказаться, пусть это случится позже, и нет смысла торопить, — она не говорила этих слов, но Сергей так понимал ее позицию.

Проехав мост через Волгу, Сергей еще сбавил скорость — дороги теперь пойдут неровные, битые, надо поберечь машину. После Гориц уже не было городов, одни деревни с двумя-тремя десятками домов — Сафоньево, Ветряки, Горки.

Миновав Выськово, свернул с асфальтовой дороги на уезженную грунтовку. Дорога стала узкой, двум встречным машинам — с трудом разъехаться. По обе стороны росли деревья, и их кроны смыкались над головой Сергея, в трех метрах от земли. Летом здесь, наверное, красота, подумал он. Листва расцветает, и ты едешь в зеленом тоннеле, и в нем даже днем темно.

Перед первой поездкой волновался. Как встретит место из сна? Но никакого мистического чувства не испытал.

Лагерь — Винер называл так «Зарю» — расположился на обширной территории, ограниченной с одной стороны рекой, с другой — грунтовкой. «Зарю» окружал забор, везде деревянный, а со стороны дороги каменный. Деревянная часть забора прохудилась от времени и стараниями ребятишек соседних деревень. Одни секции склонялись к земле, в других не доставало половины звеньев.

Пройдя через главные ворота, покосившиеся, скрепленные гнутой металлической проволокой, они оказались на широкой главной аллее, окруженной лавочками и обсаженной деревьями.

За воротами стояла будка КПП с задранным вверх шлагбаумом. На отдалении от аллеи виднелись двухэтажные коттеджи, всего три десятка.

Дома распределялись равномерно, не больше двух в одном месте. Их разделяли футбольные площадки, беседки, теннисные корты, клумбы.

Дойдя по аллее до конца, Сергей и Миша оказались на площади с каменным кругом пересохшего, заваленного подгнившими листьями фонтана. Деревьев здесь уже не было, только кустарник, за годы запустения не разросшийся, а усохший, похожий теперь на ограждение от пехоты.

От фонтана вела широкая асфальтированная полоса прогулочной зоны, напоминающая армейский плац. Асфальт потрескался — из дыр в нем вспучивались клочки травы, цветы и даже молодые тонкостволые деревца.

— При Союзе был профилакторий для работников машзавода. Потом завод накрылся, собственность пошла плясать. Передали на баланс местной власти за копейки, если не даром, вбухали кучу денег — все коттеджи постройки начала девяностых, только корпуса старые, — а потом, опять за рубль, продали родственнику мэра.

— Судя по виду, здесь с девяностых и не жили.

Винер улыбнулся и замялся, раздумывая, говорить Сергею или нет, затем указал тростью вперед, и заковылял следом за Крайневым.

— Я тебе еще не все показал.

Плац заканчивался раздваивающейся под острым углом дорогой — сверху она напоминала лежащую на земле серую латинскую V. Один ее конец вел к корпусу столовой, второй — к корпусу администрации. Это были два одинаковых четырехэтажных здания в форме прямоугольников.

В девяностых санаторий скакал от одного владельца к другому. Каждый новый хозяин пытался перезапустить бизнес, но попытки проваливались — народ не ехал, расходы на содержание превышали прибыль. Желающих арендовать площади вдали от дорог и городов тоже не нашлось, в итоге самым рентабельным оказалось держать «Зарю» закрытой. Последний владелец застрелился.

Сергей не мог отделаться от ощущения, что Винер чего-то недоговаривает, обходит по стеночке какую-то неудобную правду, замалчивает детали. И не только это настораживало Сергея.

Лагерь, и дома в нем, и корпуса производили впечатление заброшенных, но не разоренных. Сергей ожидал увидеть свалку, изрисованную граффити, со следами кострищ и туристских пьянок, а вместо этого попал в сонное царство. Все в домах, номерах и кабинетах, куда они входили, было густо покрыто пылью, свивавшейся вдоль плинтусов в пышные мохнатые косы; несколько раз, в полумраке, Сергей влезал лицом в липкую сеть паутины; коробился и загибался линолеум на полах номеров, рассохся паркет, но все окна были целы, мебель — нетронута, даже лампочки оставались в плафонах. Все, что могло проржаветь, было ржавым, рассохшиеся ставни отказывались открываться, но создавалось ощущение, будто кто-то оберегал это место от разорения. И как «Мария Целеста» шла по морским волнам пустая и нетронутая, так и «Заря» дрейфовала по десятилетиям, лишившись только жильцов.

Винер на своей территории стал увереннее, в его словах и движениях прорезались не замеченные за ним в Москве властность и развязность. Даже ковылять он стал спесивее и вычурнее, словно здесь его хромота была не увечьем, а эскцентрической деталью, наподобие шрама через щеку кинозлодея.

От корпусов шел садик с заросшими буграми клумб, окружавший приоткрытую ракушку летнего театра. Справа виднелись два ряда сшитых из гофрированных листов и соединенных сваренными уголками гаражей, слева ветшали две низкие конюшни с узенькими окнами-бойницами. Побелка, покрывавшая конюшни, облупилась, обнажив пятна крошащегося красного кирпича, и здания казались подвергнувшимися обстрелу.

Задние ворота открыть не удалось: выросшие по другую сторону деревца почти не давали их сдвинуть. Сергей пролез с трудом, Винеру мешала нога. Когда Сергей протянул ему руку, Миша обжег его злым взглядом, но поняв, что без помощи ему не обойтись, извинился.

Тропа, заросшая, и не видимая, а скорее, угадываемая, шла вниз. Сергей не видел реку, но уже чувствовал ее, предвидел по просветлению леса, по влажному ветру, по теплому и ласковому ее дыханию на своих щеках, по плеску выпрыгнувшей на поверхность схватить воздуха рыбы.