— Не знаю.

— Декабрь вот-вот. Что мы будем есть…

— Миша, откуда я знаю, что мы будем есть?! Корабль по Медведице приплывет пустой, с консервами, их и будем есть! Под парусами, Миша!

Засмеялись.

— Я не настроен шутить.

— А я не шучу. Бог спасет, Миш, на него уповай.

— И что, это поможет?

— С таким подходом, как у тебя, — нет.

Сашка Погодин обвел всех взглядом.

— М-мне скы-казать, о чем все думают?.. Т-ты реально ба-больной… Уже всякие рамки. Чтэ-то мы б-будем жрать, Сережа? Жена тэт-твоя, сэ-сын? С-с-слово божье?!.. — заорал на Крайнева.

— Бог спасет, Саша, — ответил Сергей, — а ты не богохульствуй.

Сашка вскочил и в отчаянии схватился руками за голову.

— Ставлю вопрос о смещении Крайнева с поста… хрен знает, на который он себя самоназначил! — зло выбросил Миша и поднял руку. Он качался на стуле, зацепившись ногами за ножку. — Кто за?

— Ды-давно пора! — Сашка поднял руку.

— Вы не можете меня снять!

— Почему это?

— Власть моя не от мира сего.

— А, ну да, конечно, чуть не забыли…

Поднял руку Антон. Он не сидел за столом, а стоял у стены, справа, за спиной Крайнева.

— Кошелев, ты что?! — набросился на него Бугрим.

— Я знаю, что делаю, Бугрим, это не твои дела. Ты не в совете.

Сергей обернулся к Антону. Он был удивлен, но не злился.

— Антон, говорю вам — Бог спасет. Голода не будет.

— Так что, сидеть, чуда ждать?

— Да, уповать.

Вверх пошла рука Карловича.

— Большинство, — сказал Винер.

Дверь открылась, резко и протяжно скрипнув. На пороге стоял Сева Гостюхин. Резиновые сапоги блестели от влаги, к ним прилепились листья и травинки. Он тяжело дышал, лицо покраснело и вспотело. Он бежал через лес. Его глаза остановились на Крайневе.

— Славься, повелитель! — сказал без пафоса, быстро и обыденно. — В лесу, двенадцать кэмэ отсюда, склады продовольственные.

— Чудо, — сказал Бугрим.

Это были теплицы Головиных. Их очистили и забили мешками и ящиками с продуктами. Перед теплицей на площадке горел костер. Пламя освещало две фигурки.

Пошли вчетвером — кроме Сергея и Лунатика, еще Антон и Сашка Погодин. Сейчас они прятались за деревьями перед вырубкой.

— Охраняют четверо, — сказал Лунатик, — двое спят. Да и эти… смотри, хозяин, как винтовку держит…

— Я не хозяин тебе.

— Это ж скэ-колько тэ-там жратвы, — подал голос Погодин, — п… пф… п-перезимовать точно хватит. Мэ-можно прям сейчас снять.

— Сейчас не надо никого снимать, — возразил Лунатик, — нужно подготовиться. Оцепить. Снять охрану. И пустить людей, чтобы таскали. За ночь два конца можно сделать. Сто человек взять, самых здоровых, каждый килограммов пятьдесят вытащит. Полтонны продуктов. А лучше машину раздобыть, но тогда крюк. А еще проще на яшинских войной пойти. У них такой склад не один.

— Мы не возьмем ничего, — сказал Сергей. Всем уже настолько надоело, что никто голоса не поднял. Слова Сергея, правильные и умные, звучали оправданием, которого никто не хотел слушать: — Два рейса за ночь мы не сделаем, это пятьдесят километров. Все ослабли, дай бог так пройти, а груженым… Если мы это сделаем, наберем продуктов на две недели. Но тогда Головин нас точно уничтожит. Не успокоится. Мы пока не готовы. Может, позже…

Антон и Сашка пошли назад, не дослушав. Гостюхин стоял рядом с выражением лица, эквивалентным собачьему вилянию хвостом.

Вернулись под утро. Курили у корпусов. Вышли Антон с Бугримом и Карловичем. Крайнев пошел к себе. Лунатик подождал и пошел за ним, пес. А Сашка Погодин сказал между затяжками, тихо, но все услышали:

— Ны-надо валить его. Пэ-пока сэ-сами не пэ-подохли.

— Знаешь… Знаете…

— На ты.

— Хорошо. Я считаю, все эти «прости» да «извини» — лажа. Просто слова. А то люди сделают говно… извини, плохое что-нибудь, а потом — чего ты от меня хочешь, я же извинился…

— А как тогда? Если ты сделал плохо, даже не со зла, и хочешь загладить?

— Нужно хорошее сделать. Сравнять счет. А «извини» да «прости»… Их по сто штук в минуту можно накидать, и опять говно плодить.

— Как с нашей ситуацией быть? — Сергею, похоже, доставляло удовольствие смущение Алишера.

— Фиг знает. Ну, скажу я, прости, извини, ты же и так видишь, мне жалко.

— Тебе и тогда было.

— Да. А что я мог сделать?

— Ничего, наверное.

— Когда так говоришь, мне еще хуже. Я себя вообще говном чувствую.