Винер докурил и размазал окурок по камню, чтобы затушить. Получилась черная угольная полоса.

— От тебя не только Светка зависит, — сказал Миша, — все мы. Весь лагерь. Понятно, что с Сергеем надо решать. Понятно, что миром не обойдется. Победит тот, у кого оружие. В лагере — две вооруженных силы. Охрана подчиняется тебе и Бугриму. Гостюхинские пацаны слабее, и оружия у них меньше, а понадобится — сможем все забрать. Ты должен определиться, Антон.

От лагеря донесся женский крик, потом еще один. Женщина кого-то звала, повторяя имя из трех слогов, с ударением в центре, но было не разобрать.

— Никто не хочет вреда Сергею. Мы заботимся о себе и близких.

Впереди затрещали ветки, влажно заквакала трава под тяжестью быстрых шагов. Кошелев приложил ружье к плечу, сощурился, стал водить дулом, потом сплюнул в сердцах и поднял ствол вверх:

— Тьфу, елки, напугала!

— Ребят, Никиту не видели?

Куртка на Глаше была расстегнута, платок развязался и болтался по плечам. Под курткой короткий халат — выбежала, не успев одеться.

— Нет, Глаш, что случилось?

— Никита пропал. В лагере нет, обыскалась, сказали, в лес ушел.

У нее задрожал подбородок.

— Никита!.. — крикнула. — Никита!

Она побежала дальше, и Антон ринулся за ней, но Миша вцепился в его локоть.

— Ты решил, с кем ты?

— Отпусти!

Антон ушел, и Миша подумал, зачем схватил его за руку. Можно было просто спросить. Наверное, стало обидно, что они могут бегать за детьми. Будь у него сын, он бы мог за ним разве что шкандыбать и потерял бы. Сын стеснялся бы его. Не хотел бы, чтобы их вместе видели. Его бы дразнили из-за отца, и он бы возненавидел Мишу. Бедный мальчишка.

Но это в старом мире. А здесь? Где Миша будет не неудачником-программистом, а лидером новой общины? Может, его ребенок тоже станет лидером, прирожденным, разделит право отца? Проживет яркую, полноценную жизнь, какой не было у Миши?

Надо поговорить с Аревик и завести ребенка. Нет, не надо говорить — надо просто завести ребенка.

Но сначала остановить Крайнева.

Когда пришли новые, стало хуже. Раньше у Никиты было два мира. Лагерь и лес. А теперь в лесу ходили новые. Отец не сразу пускал их в лагерь. Только больных. С остальными несколько дней говорил, иногда ночами. Они жили возле лагеря табором, вразброд, как придется, и лес перестал быть пустым.

Они гадили.

Везде лежали скомканные обертки, фантики, тряпки, гнутые велосипедные спицы, сломанные тулова кукол с дырками на месте рук и ног. Покрывавший землю ковер, недавно зеленый с желтым, выглядел теперь как после пьянки. Хотелось убраться. Папа, пусть они в лесу уберут.

И они какали.

Никита любил выбегать к реке. У него было сокровенное место, его. Надо было подняться на холм и остановиться на пятачке, с которого открывался вид на всю Медведицу — лагерь был справа, мост — слева, а за спиной — лес. Никита бегал так каждый день, это был его секретный обычай. Вокруг всегда были взрослые, и лагерь, и жизнь людей — а здесь он четко и остро ощущал себя Никитой, ощущал свое я, ощущал в себе отдельного человека. Мысль была велика для его возраста, и он не понимал ее, а чувствовал как мог в свои шесть, и жалел, что не взросл и не умен еще додумать хорошую и важную эту мысль.

А сегодня он бежал, а потом увидел, что на пятачке сидит дядька со спущенными штанами, и какает, и перед ним Медведица, а слева мост и справа лагерь, а сзади лес. Папа, пусть они не…

— Бесполезно, — раздалось сзади.

Никита обернулся. У березы стоял человек в выцветшей штормовке, резиновых сапогах и с плетеным лукошком для грибов.

— Реакция на красоту — снять штаны и нагадить. Вот люди.

Мама просила его не говорить с беженцами. Мало ли, говорила, что они с собой принесли, пусть их Драпеко сначала посмотрит.

— Будут какать, Никитос, все здесь закакают.

Но он не беженец. Чистый, опрятный. На папу чем-то похож. Только папа бледный, а этот загорелый, без бороды, и зубы у него ровные и белые, а родинка на шее неприятная, будто темная улитка прилипла.

— Ты помнишь парк бирюлевский, да? Москва, Ник. Не Запердюевск. Помнишь, с папой замок лепили? Снежный городок, помнишь?

— Да.

— А на следующий день пришли?

Они пришли и увидели, что все их замки и машинки, львы и хомяки, домики и жирафы…

— Их описяли.

— Это мягко сказано, описяли. Эти быдлоиды рядом стояли всю ночь, пиво пили, ходили за новым, а писяли, Никитка, на городок. Для гэ-гэ, понимаешь? Им правда было гэ-гэ. Им по всей твоей земле гэ-гэ. Пока ты их не взнуздаешь, мальчик, пока ты им рты удилами не порвешь, не будут слушать. А вот мордой ткнешь в их гэ-гэ, а потом плетьми протянешь… Вот тогда чистюлями станут. С ними только так.

Он опустился перед мальчиком на корточки, и Никита заметил, что глаза у него — как небо ночью, туда смотришь, а там — бездна.