— В лагере нужно пахать и драться. А он — ест. И за ним руки нужны.

— Вы что говорите, — впервые заговорил мужчина, — это мой отец! Я что его, бросить должен?

— Ничего вы не должны, — оборвал Винер, — хотите оставайтесь, хотите идите.

Антон не мог выносить таких сцен, но он научился подавлять себя, понимая, что позволяет решать сердцу, а позиция Миши — правильнее и нужнее лагерю.

— Останутся. Все, с отцом! — послышалось вдруг от ворот, и Винеру пришлось подняться с места, чтобы увидеть, кто это там говорит и как его пропустили.

К ним шел седой человек с бородой, в засаленной одежде. Он был худой и взгляд его широко открытых глаз был диким, и Винер не узнал его.

— Сергей?.. — удивился Кошелев. — Серега-черт, где ты был?!

Он набросился на Сергея сильно, не рассчитал, чуть с ног не сбил. Обнял Крайнева, стал бить по плечу, а Сергей улыбался, но чуть отстранился. Антон радовался, что появился нормальный человек, а то Винер доставал уже.

— Что с тобой? Выглядишь, как… не знаю. Где ты был, бродяга? — Он взъерошил волосы Сергею, — мы тебя месяц ждали, какой, два месяца!

— Вот именно, — подал сзади голос Винер, — сентябрь на дворе, не хочешь рассказать?

— Здесь. Я месяц назад пришел. В лесу жил. Подумать надо было. Потом расскажу.

Обернулся к Павливым.

— Вы остаетесь.

— Только без деда.

Миша сказал громко, и все повернулись к нему.

— Останутся все, — сказал Сергей жестче.

— Ты не имеешь права. Ты не знаешь, как мы живем…

— Имею! Я ношу Христа в сердце! — оборвал Крайнев. — Ты ж еврей, Миша, ты должен понимать, что творишь! Вспомни бога, кровь свою вспомни!

— Ты что несешь, Сергей? Ты болен?

— Они останутся!

В его голосе слышалась воля. Антон понял, что сейчас все зависит от него, от того, какую сторону он примет. Миша смотрел на Антона, Сергей смотрел на Мишу.

— Проходите, — сказал Антон. — Спросите в столовой Свету.

— Я требую созыва Совета, — процедил сквозь стиснутые зубы побелевший от гнева Винер. — Закрывайте ворота, сегодня принимать не будем!

Часовые на воротах его послушались. Миша схватил трость и быстро заковылял по алее к корпусам.

Глаша убедила себя — Сергей умер, и увидев его, решила: он ей мерещится. Потом охнула, прижала руку к груди и пошла к нему, обняла за шею, коснулась щекой:

— Сереж, господи, где ты был? Что с тобой? Ты… как старик.

— К вам шел, — отшутился Сергей, снимая с плеча обрез. — Никита где?

— С Иркой Смирновой, в садике, позвать?

— У вас садик есть?

— Ну, да, садик, школа. Детей в кучку согнали, чтобы работать не мешали. Похудел…

Она пощупала его бок и завалила вопросами — что ел? Как почки? Не спал на земле? Не ел падали? Это нельзя, даже если голод сильный, потому что Драпеко, это их доктор, ты его не знаешь, сказал, что…

Он обнял ее и сказал:

— Хватит. Пойдем к Никите и корми меня.

Пока он ел, она грела воду в двух больших ведрах на печи. Он не стал брить бороду и попросил ее подровнять кончики ножницами. Никита вился вокруг отца как привязанный.

Глаша убирала со стола, стараясь, чтобы руки не дрожали. Она уже оплакала Сергея, и стала думать, как ей жить дальше. И вот он вернулся, живой, невредимый (по крайней мере, так хотелось думать), и она должна быть счастлива, но приход Сергея поселил в ней сумятицу и разброд. Что теперь делать?

Она помогала ему мыться в корыте и со страхом ощущала, насколько он чужой ей. Пыталась себя успокоить, списать на разлуку, мол, не видела давно, отвыкла, но комок в горле никак не проходил, и она гнала мысль, что Сергей всегда был чужим, и ей легче, когда его нет рядом.

А сейчас она вдобавок чувствовала, что вернувшийся человек не был совсем и Сергеем — в его глазах появился странный блеск, какой бывает у людей, увидевших что-то страшное и сошедших с ума, но неспособных забыть виденного.

Она не была рада его появлению. Лучше бы он не возвращался.

У них совсем не было его одежды, и пришлось идти к Сашке, носили один размер.

Сергей надел белую футболку, старые джинсы, а сверху — спортивную куртку на молнии. Перед уходом поцеловал Глашу, а она инстинктивно сжала губы.

Совет лагеря ждал в административном корпусе. Совет не избирали, образовался сам собой, и кроме знакомых Сергею Винера, Игната, Карловича, Сашки Погодина и самого Антона, туда вошли двое новых — Драпеко, врач и Гостюхин, бывший когда-то в Москве мелким чиновником. Сергей спросил, хороший ли врач Драпеко, а Антон сморщился и махнул рукой.