Романченко и Семенов переглянулись.

– А что, есть такая информация? – спросил Савелий.

– Даже если и нет, дни Горби в большой политике, к моему глубочайшему сожалению, сочтены. Мы, конечно, тоже поспособствовали такому положению вещей, слишком много прилюдно дружили с ним, а у вас, как мне известно, дружба с вероятным противником не прибавляет рейтинга политикам. Но мы говорили о Ельцине. Надо, чтобы в окружении этого человека, которого я считаю одним из наследников русского трона, появились люди, исповедующие западные ценности, близкие нам как духовно…

– Так и материально? – подхватил Савелий.

– Правильно.

– Это похоже на формирование «пятой колонны», – заметил Пашка.

– Если хотите, именно так.

– И, насколько я понимаю, мое возвращение в США не предусмотрено?

– Почему? Я же тебе помог оформить грин-карту…

– Но выездных советских виз еще никто не отменял, мне придется получать разрешение на выезд.

– Пол, – снисходительно улыбнулся Эрлих, – когда придет время возвращаться, никаких разрешений на выезд из СССР тебе не понадобится. И произойдет это значительно раньше, чем ты думаешь.

Пашку стали тяготить полунамеки и недомолвки.

– Рис, вы рассуждаете так, будто моей страны больше нет на политической карте мира, – выпалил он в сердцах и почувствовал строгий взгляд Романченко.

– Странно, – проговорил Эрлих, – мне казалось, своей страной ты считаешь будущую Россию или хотя бы Соединенные Штаты.

Семенов понял, что дал маху, но отступать, оправдываться было неразумно.

– По-моему, моя реакция вполне нормальна. Я родился в СССР, у меня там остались друзья, в том числе среди журналистов, как вы справедливо заметили. В конце концов, там могилы родителей, любимые места…

– Браво! – Рис театрально захлопал в ладоши. – Мне такой ответ по душе – сразу видно, человек не кривит душой. Я сразу понял, что не ошибся в выборе, спасибо Савелию. Предлагаю обсудить план твоего возвращения и список поручений. На подготовку и сборы три недели.

* * *

Этим вечером Пашка вызвался отвезти Романченко домой. Тот снимал таунхаус в тихом районе Вашингтона, недалеко от городского зоопарка.

– Что ты обо всем этом думаешь? – спросил Пашка, когда они ехали по «белтвею» – окружной дороге.

– Думаю, это великолепный шанс доказать свою лояльность американцам. Теперь тебе, товарищ Семенов, светят сплошные загранкомандировки. А ты сидишь напряженный и потерянный. Грех жаловаться.

– Это понятно… Но что за странное поручение – внедриться в журналистский пул российской власти?

– Нормальное поручение. Старику повсюду требуются источники информации. Он ведь у нас что-то типа независимого ЦРУ. Как видишь, правительство его поддерживает, по крайней мере, ястребы точно, а если что пойдет не так, они крылышками взмахнут да и отлетят в сторону, будто и не было никакого Риса Эрлиха. Ладно, не переживай – пока рано. Москва еще должна дать «добро».

Это самое «добро» было стремительно получено, более того, Пашкиной информацией, накопленной за время общения с сотрудниками Фонда, заинтересовалось руководство их Управления. Романченко даже намекнул, что вероятна встреча с самым главным шефом.

Отведенные на подготовку три недели пролетели быстро. Пашка зарезервировал последний день для покупок. Возвращаться из Америки без сувениров, джинсов, фирменных кассет и всякой другой мелочи было неразумно даже для советского разведчика.

Как-то в магазине он увидел девушку, очень сильно напоминающую его подругу из Нью-Йорка. Пашка так внимательно вглядывался в ее лицо, что девушка отреагировала очень по-американски: остановилась перед ним и, подбоченясь, строго спросила, не может ли она чем-нибудь помочь.

– Нет, спасибо, я обознался. Принял вас за свою знакомую, которую давно не видел и потому соскучился.

Однако ни искренность, ни обезоруживающая улыбка не помогли.

– You'd better not stare at strangers like that! – отрезала американка и, круто развернувшись, отчалила от него походкой властительницы мира.

– Спасибо, мадам, – прошептал ей вслед Пашка по-русски. – Теперь мне еще больше захотелось домой. Там ждут меня мои ребята. Как они, интересно? Олежка, Вован… Прилечу, сразу отыщу вас и мы еще хлопнем по рюмочке.

Перед самым отлетом в Москву Романченко проинструктировал Пашку категорически воздерживаться от любых контактов с сослуживцами. У Фонда Эрлиха глаза и уши повсюду, и ставить под угрозу чистоту устоявшейся легенды было бы верхом непрофессионализма…

Когда они, стоя на улице у зала вылета аэропорта имени Даллеса в Вашингтоне, курили одну сигарету за другой, Пашка, щурясь на солнце, мечтательно проговорил:

– Конечно, даже думать нельзя о том, чтобы передать весточку одной девушке, что работает в ирландском пабе в Нью-Йорке, верно я понимаю?