Ну и что, что он – советский разведчик, да еще и нелегал? Неужели Штирлиц так и прожил двадцать лет в Германии без женщин?

«Эх, – размышлял Пашка, – надо было жениться еще в Москве. Тогда, по крайней мере, меня бы сдерживали любовь и супружеские обязательства. А так… Хотя Батя говорил, свинья грязь найдет. Но я же не свинья, я советский человек! Но с другой-то стороны, где сказано в наших уставах, что я не имею права. Как это вообще без связей?»

В итоге у Пашки случился самый первый и очень серьезный американский роман.

Впервые он увидел ее в ирландском пабе. Это было в самом начале командировки, когда еще его тянуло к более-менее знакомым названиям и символам. Ирландский паб он посетил в Шереметьево перед вылетом в США. Пашке там очень понравилось, вот он и ходил первое время в похожее заведение в Нью-Йорке.

Она хлопотала за стойкой, очень симпатичная, при определенной игре света в баре ему даже казалось, что красивая, улыбчивая, недвусмысленно и порой жестко пресекающая вольности со стороны особенно горячих посетителей. А их было предостаточно, и вели они себя не менее агрессивно и предсказуемо, чем наши доморощенные гопники в привокзальном буфете на маленькой станции типа Бологое. Самое противное, что у каждого второго здесь теоретически под балахоном мог оказаться очень добротный и мощный револьвер тридцать восьмого калибра.

Пашка уже понимал больше половины тарабарщины, которую здешние жители использовали для общения. Он пообещал себе, что в своем рапорте по возвращении домой всенепременно укажет на тот факт, что между английским языком, преподаваемым у нас, и наречием, на котором разговаривают даже очень образованные жители США, общего мало.

Он заказал кружку пива «Сэмюэль Адамс». К тому моменту Пашка знал, что стараться произносить марку напитка полностью нет необходимости, да и сразу могут не понять, что тебе надо. Поэтому он использовал сокращение:

– Samadams, please.

Ловко у него получилось – «сэмэдэмс». Начинал уже привыкать общаться как местный, тем более, что в Нью-Йорке понятия «иностранец» не существует.

В баре было немноголюдно, у стойки вообще расположился только он, сотрудник ПГУ КГБ СССР.

– Вы откуда? – спросила девушка.

Пашка как раз собирался сделать первый глоток, столь необходимый сейчас: накануне он в полном одиночестве, подобно Штирлицу в известном эпизоде знаменитого кино, уговорил бутылку «джека» в честь дня рождения Бати – любимого наставника. И как было не уговорить, если только благодаря ему удалось Пашке добиться перевода в оперативный отдел. Случилось это сразу после истории с Катей… А еще он всегда мысленно выпивал с друзьями – Вовкой и Олегом. Где они теперь? Вроде расстались недавно, а ему казалось, будто прошли годы.

Проще простого – позвонить каждому домой, а вот нельзя.

«Вы откуда?» – типичный американский вопрос. Можно ответить все, что в голову взбредет: например, что ты из Танзании или с Фиджи. Тебе поверят. Главное, не медлить с ответом и не темнить.

– Я приехал с Украины, – сказал Пашка, следуя своей «легенде». – Это в Советском Союзе. Буду учиться в Америке.

Из подсобного помещения выплыла дородная темнокожая женщина.

– Круто! – воскликнула она и, насыпав в стакан льда и разбавив его водой, уселась напротив. – Советский Союз – это интересно. А я здоровалась за руку с Горбачевым, когда он к нам приезжал.

– Он был у вас в баре? – неуклюже пошутил Пашка.

Неожиданная собеседница рассмеялась – шутка пришлась ей по душе.

– Нет, это было в Вашингтоне, кажется в декабре, три года назад. Я тогда еще не была хозяйкой этого бара. Он такой сладкий! Не is so sweet.

– Сладкий? Горбачев? Вот уже не знаю. В Америке его любят, а у нас недолюбливают, – заметил Пашка, чувствуя целебный эффект пива на его исстрадавшийся похмельем организм.

– Поразительно, – удивилась хозяйка. – Но ведь он такой классный (he is so cool), великий просто (just great). Здесь его все обожают. Моя бабушка говорит, что впервые за пятьдесят лет не боится «красных».

– Извините за «красных», – барменша неодобрительно взглянула на хозяйку бара.

– Ну и правильно, как еще нас называть? – спокойно отозвался Пашка. – Мы ведь пьем много, из-за этого наши лица краснеют.

Все рассмеялась. Американцы легки на смех чрезвычайно. По-первости это может даже обескураживать. Пашка со временем привык и понял, что уныние тут не в чести, да и заподозрить неладное могут.

– Почему у вас не любят Горбачева? – поинтересовалась хозяйка.

– Не то что не любят… Скорее, дело в безразличии. У нас в СССР сейчас полная неразбериха.

– Вы поэтому сюда приехали?

– Можно сказать, да. Надоели грязь и сараи. Охота пожить по-человечески. У вас тут просто супер (it is so cool here).

– У нас хорошо, согласна с вами. Но надо много работать. Мне мои восемь долларов в час очень тяжело даются. Это сейчас я сижу и разговариваю с хорошим парнем, а обычно все по-другому, – барменша тяжело вздохнула.

– Ничего себе! Восемь долларов ей мало! – с негодованием воскликнула хозяйка. – Мне в ее возрасте и того не платили. И ничего, жива-здорова.