Но тут, вопреки устоявшемуся порядку и здравому смыслу, верхи стали аккуратно признавать, что в стране не все гладко, как считалось в эпоху развитого социализма и, тем более, до нее.

Никакого откровения в столь дерзком поступке властей не было – все и так ведали, что дела в государстве не ахти. Но чуткий к сигналам свыше мудрый народ понял: раз уж «эти» так разоткровенничались – быть беде.

«Эти», между тем, вышли в народ с первым в истории национальным проектом, который назвали довольно неудачно – «перестройка». В англоязычном мире это слово сначала перевели как restructuring, или, буквально – «реструктуризация», но потом русское слово стало интернациональным, как «водка», «спутник», «нет», «na zdorovie» и «Калашников».

А сверху было спущено постановление: говорить правду и отныне никого не бояться.

Если с перестройкой не все было ясно, точнее, все было неясно, даже сам Горбачев зачастую не мог вразумительно разъяснить трудящимся по пунктам, что это означает, то поиграть в гласность народные массы согласились сразу и безоговорочно. Повсюду стали рубить правду-матку налево и направо, и продолжалось это явление несколько лет кряду, пока, благодаря этой самой проклятой правде, советский народ не оказался на запутанном и не поддающемся регулированию историческом перекрестке.

Людские течения более не подчинялись единым правилам, и каждый шествовал своей собственной главной дорогой. Эти течения пересекались, конфликтовали между собой, вступали в альянсы, но абсолютно ничего конструктивного не рождали. Общество смертельно заболело.

Отвлекшись от созидания будущего, наблюдая мало позитива в настоящем, народ устремился своим освободившимся коллективным сознанием в прошлое.

Он метался в информационном поле, где нашлось место и сдержанным корректировкам истории, и ее отчаянному, беспощадному переписыванию. Великие личности низвергались с постаментов, чтобы их бюсты в недалеком будущем заняли свои места в антикварных лавочках. Одновременно из полного забвения выуживались имена и деяния тех, кого десятки лет в лучшем случае не замечали, а в худшем считали врагами и отщепенцами.

Шумное это было время! Славные месяцы торжества никем не одергиваемой фрондирующей интеллигенции и примазавшегося к ней люда, месяцы пьянящей, беспредельной свободы, время веры в силу правды, дискуссий и споров, где страсти кипели и выплескивались через край.

Журналы и газеты зачитывались до полной потери товарного вида, наиболее сенсационные материалы пересказывали и даже перепечатывали на массивных и шумных машинках «Ятрань». К прессе стали относиться с разборчивостью, доселе невиданной. Даже продукты в полиграфию отныне заворачивали строго в соответствии с политическими убеждениями. Демократы использовали в этих целях «Правду» или «Советскую Россию», у ортодоксов выбор был явно богаче.

Оппонировать друг другу стало чрезвычайно модно. Люди спорили на улицах, и дело зачастую доходило до мелких потасовок. И как же тогда некстати перестали вдруг принимать в расчет милицию! А милиция не была приучена к такому отношению, и сама не знала, как реагировать на отсутствие страха перед человеком в форме и дерзкие выпады в свой адрес. Патрульные были на переднем крае, как и прежде, только теперь, за неимением у народа возможности подергать за полы одежды больших политиков, вынуждены были держать ответ «на местах» за стратегические решения власти.

Дискуссии на телевидении, прямые трансляции заседаний Верховных Советов впервые в истории страны познакомили народ с этой самой властью. Тут-то народ опечалился не на шутку.

Много, очень много было там, на самом верху, сереньких, трусливых, безликих товарищей – это людей раздражало, возмущало и озлобляло. Зато уличные политики представлялись яркими, мужественными, настоящими. И не важно, какими конкретными реформистскими планами они делились с публикой. Они просто отличались от тех, прежних.

Никому и в голову не приходило, что оппонентов тогдашних рулевых государства и претендентов на их должности могло заботить нечто большее, чем благо народа и державы. Да, по правде говоря, так оно и было. Недаром почти никто из этих идеалистов не задержался впоследствии за стеной из красного кирпича.

Горбачев балансировал между «пыжиковыми шапками» и демократически настроенным авангардом перестроечных реформ. Старики саботировали новаторские почины, а у молодых не было ни опыта политических интриг, ни подходящих рычагов, чтобы свои реформы продвигать интенсивно. Среди них нашлись настоящие трибуны, шестидесятники, получившие возможность открыто призывать к новому на митингах. Они искренне верили в то, что делают и, по нынешним меркам, являли собой пример настоящих революционеров-альтруистов.

Ни консерваторы, ни новаторы, между тем, не имели плана реформ, который мог бы сработать в изменяющемся советском обществе.

Хаос творился и на улицах, и в умах людей – от мала до велика, от простого рабочего до самого большого начальства.

Публика с раздражением наблюдала за противоборством сторонников и противников Горбачева, напоминающим дикую российскую забаву – перетягивание каната. Злилась и, казалось, готова уже была пойти за кем угодно, лишь бы закончилась эта изнуряющая общество политическая свара.