— Я уезжал из города, принцесса. Мне только что сообщили о твоем звонке. Что-нибудь не так?

— Да нет, — что-то в его голосе насторожило ее. — Просто позвонила, чтобы поприветствовать.

— Паинька. Давненько ты мне не звонила. Не хочешь приехать на выходные в Нью-Йорк? У меня выдалось свободное время. Сходим вместе на представление…

— Спасибо. Не могу отлучиться. Слишком много работы, — их разговор казался каким-то нереальным, как будто они читали реплики из сценария. — Может быть, на Пасху.

Жени положила трубку и еще долго смотрела на телефон, стараясь понять, что же напугало ее в тоне Бернарда. Опекун был приветлив больше, чем всегда, как будто что-то прятал за своей приветливостью.

На другом конце провода Бернард тоже уставился задумчиво на аппарат. Он не поверил, что Жени звонила без определенной причины. Возможно, она почувствовала за собой хвост. Но тогда почему не сказала об этом прямо?

Он уже знал, что за ней следят, но не имел понятия, что за этим кроется. Слухи просачивались слишком неопределенные. В любом случае сделать он ничего не мог, кроме как принять контрмеры и нанять человека, приглядывающего за Жени. Для собственного успокоения. И конечно же для ее защиты.

В кабинете Бернард пробежал глазами свой тайный список, личный каталог, о существовании которого не подозревала даже секретарь. Для Жени ему требовался особый частный детектив — такой, которому можно было бы полностью доверять.

Руки Бернарда слегка дрожали. На коже проступали темные пятна, чуть больше веснушек — знаки возраста, заметные пока только ему. Если они станут увеличиваться, он их сведет, отстраненно подумал бизнесмен.

Такая отстраненность одолевала его всю прошлую неделю. И когда три дня назад позвонила Жени, он даже не мог с нею разговаривать. Бернард был потрясен своим открытием: наконец, несмотря на риск, он решился отдать на реставрацию Киевскую Богоматерь и показал ее эксперту и реставратору, знатоку русских икон, чье мнение ценили Музей Метрополитен, Британский музей и аукционные дома Нью-Йорка и Лондона. И тот сообщил, что Богоматерь Бернарда оказалась подделкой, хотя и старинной. Копию сделали примерно через сто лет после того, как был написан оригинал. Точное воспроизведение подлинника, великолепно выполненное, но все же ненастоящее произведение.

Бернард не мог вычислить, в какой точке следования иконы это могло произойти. Может быть, когда груз уже паковался в Канаде или раньше — когда похищали из хранилища в Москве? Безвинная ошибка или преднамеренный обман? В любом случае его надули, и единственная надежда вернуть настоящую икону заключалась в Жени. Киевскую Богоматерь ему обещали за опекунство над девушкой, и та останется подвластной ему, пока настоящая икона не окажется у него. Бесправная, Жени полностью принадлежала ему: не получив оригинала, он мог пригрозить отослать ее обратно. В качестве американской гражданки она окажется свободной, и тогда рухнет надежда на обладание подлинной Богоматерью.

Интерес, который проявляли к Жене Советы, хотя и совершенно другого рода, был на руку Бернарду. Подозрение, что она переписывается с отцом — крупным чиновником при Сталине — подхватила американская разведка и передала в иммиграционную службу. Теперь, пока ее не просветят насквозь, гражданства ей не видать.

В тайном списке Бернард нашел имя и позвонил по своей личной линии.

Доминику Занзору верить было можно — за четверть миллиона. Бернард обращался и раньше к нему — человеку, чьи интересы заключались только в работе, истинному профессионалу. К тому же не приходилось беспокоиться об «утечке» информации в Государственный департамент. Это помешало бы представлению Жени гражданства, если Бернард когда-нибудь решит, что ей следует его получить. А он был не намерен причинять Жени вред.

Жени так и не знала, почему не спросила у Бернарда о своих иммиграционных документах. Разговор по телефону получился каким-то путаным. Ладно, когда они увидятся. Она не очень беспокоилась: он ведь сказал, что делает все, что в его силах. А кто в Америке имеет большее влияние, чем Бернард Мерритт? Какие бы ни встретились бюрократические осложнения, он их преодолеет. Самой ей ничего не оставалось, как не делать ничего, и это было не так уж плохо — времени перед дипломом не хватало.

Нужно было дописать связанную с ее опытами в лаборатории прошлым летом работу: взаимосвязь действия некоторых видов токсинов и стерильности у крыс, подготовиться к экзаменам и собеседованию с членами приемного комитета Гарвардской медицинской школы.

Жени встречалась с ними порознь, большей частью в их кабинетах. Гинеколог с легким романским акцентом и прилизанными черными волосами ободрил ее, хотя задавал самые общие вопросы, будто они просто беседовали, и Жени заметила, что не делал никаких пометок. У нее сложилось впечатление, что он ей покровительствует.

Кардиолог, маленький лысый человек с изрезанными морщинами лбом и огромными ладонями, обрушил на нее град вопросов, большинство из которых требовали односложных ответов: «да» или «нет». Через пятнадцать минут он остановился и оперся щеками на раскрытые ладони:

— Нам требуется больше женщин-врачей. В любом случае я буду вас рекомендовать.

В следующий четверг она вошла в кабинет молодого ортопеда. Тот взглянул на нее и тут же обескуражил замечанием:

— Бесполезная трата времени. Симпатичные девушки не приживаются в медицинской школе.