Женя пожала плечами.

— Тебе повезло, что вырвалась, — Лея все так же пристально глядела на нее. — Должно быть, рада, что оказалась в свободном мире.

— Спасибо, — проговорила Женя, проглатывая комок. Ее чемоданы уже стояли посередине комнаты. Она поставила один из них на кровать и принялась распаковывать, повернувшись спиной к американке.

— Так у тебя еще есть вопросы?

— Нет. Спасибо.

— Ну, тогда я пошла. Счастливо.

Следующие несколько дней Женю тестировали, чтобы понять, в какой класс поместить. Английский язык она понимала великолепно, но понимание намного превосходило способность говорить. По математике заработала высший балл и официально попала в одиннадцатый класс, где в свои четырнадцать с половиной лет оказалась среди девочек, большинство из которых были на год старше нее.

Несмотря на предсказание Леи, Женя не обзавелась подругами. Она не решалась разговаривать с этими длинноногими самоуверенными девчонками, чьи лица казались ей закрытыми. И из них никто не попытался подружиться с ней. Напротив по коридору жила дочь Рокфеллера, рядом за стеной дочь Вандербильта. Женя узнала имена магнатов и богачей.

Она ощущала их враждебность. Разговоры прекращались, когда она проходила рядом, и Женя понимала, что говорили о ней. Она была изгоем, источником заразы, в ней видели коммунистку — носителя странного заболевания, которое можно подхватить, стоит только с ней пообщаться. Четверо латиноамериканок, живших в ее корпусе, много путешествовали по свету, говорили на великолепном английском и все до безумия интересовались лошадьми.

Дмитрий частенько обвинял Женю в «политической наивности». Она была хорошей пионеркой, а пионерская организация — организация патриотическая. Но Женина идеология складывалась, как у большинства подруг: она все принимала на веру и ни о чем не задумывалась. Она читала то, что ей говорили, повторяла лозунги, когда было нужно. Слово «хороший коммунист» означало для нее хороший человек. А пионерскую организацию она любила за то, что в ней состояли ее друзья, и они все вместе строили что-то полезное.

А потом одного за другим арестовали ее родителей. Женя ничего не знала о политике и по-настоящему ею никогда не интересовалась. Для нее люди были людьми, а идеология вела к «ошибкам», так называл их Дмитрий. «Идеология» привела к тому, что она осиротела, ее вынудили уехать из страны. Она любила Россию и своих соплеменников, но не испытывала враждебности и к американцам. И все же как ей было полюбить их, если они смотрели на нее как на парию?

Она одна шла на занятия и ловила на себе оценивающие взгляды: ее одежда — блузки, юбки отличали в ней иностранку. Хотя школа и не предписывала никакой формы, все девочки носили короткие брюки (Женя узнала, что они называются бермудами), хлопчатобумажные мальчишечьи рубашки и гольфы до колен. Волосы собирали в хвостик или носили распущенными. Все девочки говорили как-то одинаково, как будто половину слов пропускали через нос. И Женя в молчании удалялась.

За три недели она так устала, что едва могла дотащиться до классной комнаты. Голова болела, все тело стало водянистым, но когда по воскресеньям звонил Бернард, она отвечала, что у нее все в порядке.

— Что-то по голосу не похоже, — беспокоился он. — Звучит как будто ты подхватила простуду. Сходи-ка в лазарет. Пусть тебя проверят.

— Хорошо, — отвечала она. — Спасибо, — а когда Бернард клал трубку, забиралась в кровать и натягивала на себя одеяло, даже если стоял жаркий солнечный день.

В тот раз через несколько минут после его звонка ее разбудила смотрительница спального корпуса — молодая жилистая женщина, которая должна была смотреть за девочками, быть им дуэньей, но которая на самом деле редко выходила из своей комнаты и даже не знала имен всех своих подопечных. Она склонилась над Женей, и выражение беспокойства появилось на ее лице:

— Ты не заболела? Твой опекун звонил декану.

Женя отвернулась, но смотрительница упорствовала. Пощупала прохладной худощавой рукой ее лоб, потом поставила градусник под язык, а вынув и посмотрев на него, тихонько присвистнула. — Нужно сейчас же отвести тебя в лазарет.

Она помогла Жене одеться, упаковала маленькую сумочку с туалетными принадлежностями и проводила по ухоженной лужайке в лазарет за часовней.

У Жени была температура — 104 градуса [2] : она подхватила азиатский грипп. В лазарете ей пришлось проваляться десять дней. Бернард прислал ей розы — целую дюжину: золотистые, темно-красные, бордовые; все с длинными стеблями. Женя попросила сиделку их унести — как и в Англии, запах был всепроникающим, а их сладостная гнилость бередила желудок.

Первые четыре дня она лежала одна и почти все время спала. На пятый день, когда угроза заражения других миновала, ее перевели в небольшую палату с четырьмя кроватями. Две из них пустовали.

Женя проснулась после полудня и увидела над собой лицо внимательно вглядывавшейся в нее девочки. Та была в больничном халате, босоногая, волосы сбились вперед. Заметив, что Женя открыла глаза, она слегка отпрянула.

— А ты красивая, — произнесла она как бы извиняясь. — Хай!

— Хай.

Глаза у девочки были маленькими, нос небольшим, а рот широким, широкое лицо все усеяно веснушками. Какое-то вдавленное лицо, подумала Женя, но дружеское и открытое. Она улыбнулась.