— А здесь есть кое-что, — Бернард указал на картину на стене, — что ты должна знать. Нет? Кандинский — один из величайших ваших мастеров. Моя русская коллекция охватывает тысячелетие — от икон до модернистов, которых советские власти клеймят «декадентами». У меня есть серебро Ивана Грозного, несколько стульев, принадлежавших Петру Великому. В библиотеке есть томик Вольтера, подписанный им Екатерине, и несколько страниц рукописи Толстого. Но больше всего я дорожу иконами, — последние слова он произнес со страстью.

Женя смотрела на удивительного человека — холеного американца, водящего ее по музею русских сокровищ.

Человек не может жить в таком доме, расстроенно думала она. Кто решится сесть на такую мебель? А что делать зимой с мокрыми ботинками?

Бернард не уставал напрашиваться на ее похвалы:

— А это правда Красиво? — перед ней оказалась маленькая статуэтка птички. — Правда, прекрасно? Сделана восемьсот лет назад.

Женя машинально повторяла «прекрасно» и «красиво», едва замечая предметы, на которые он ей указывал или к которым подводил.

Они поднялись наверх по спиральной лестнице, устланной красным ковром.

— Сейчас покажу, где ты будешь жить. Тебе, наверное, интересно.

Но ей не было интересно. Ей хотелось бежать от всей этой роскоши, от тирании вещей. Оказаться дома или в Финляндии. Америка оказалась слишком велика. Бернард, вышагивавший впереди Жени, казалось, отдалился больше, чем до того, как она его встретила.

— А вот твоя комната, — гордо объявил он. Спальня была большой, закругленные стены задрапированы материей, рисунками розовых бутонов. Ванная — лазурной, с большой мраморной ванной и телефоном на стене. Над потолком — как будто росли большие папоротники: их тени падали на дымчатые стекла.

Гостиная оказалась меньше спальни — голубой, с розовым с охрой ковром.

— Я отделал ее в стиле Версаля, — сказал Бернард, указывая на миниатюрный столик на тонких ножках, заканчивающихся птичьими лапами. На нем покоилась золотая шкатулка, инкрустированная яркими драгоценными камнями. Хозяин взял ее в руки. — Я поставил ее здесь специально для тебя, — улыбнулся он. — Она принадлежала Романовым. Пользуйся ей, как хочешь. Для заколок, булавок.

Женя вспомнила о деревянной шкатулке, хранящейся на дне ее чемодана, на крышке которой Олаф вырезал ее инициалы и подарил, чтобы она могла держать в ней свои «драгоценности».

Романовы. Версаль. Целая квартира для нее одной. Женя глубоко вздохнула, чтобы унять слезы. Жить точно на сцене. Почему нельзя ей было предоставить комнату, где-нибудь по соседству с ним?

— Красиво, — выдавила она.

Бернард показал ей маленькую кухоньку, где она сможет держать напитки в холодильнике или готовить себе, если пожелает.

Готовить себе? Зачем? Разве они будут жить не вместе?

— А мы разве… вы и я…?

— Что ты хочешь спросить?

— Разве мы не будем есть вместе? — еле внятно пробормотала она.

— Ну как же, дорогая. Будем как-нибудь по вечерам. В другие дни тебе придется есть с Соней, кухаркой; или если пожелаешь, она станет приносить еду к тебе.

— Но почему? Я ведь приехала жить к вам.

Он не глядел на девочку, как раньше, в Ленинграде. Глаза будто пронизывали ее и разглядывали что-то за ее спиной.

— Ты ведь останешься здесь лишь на короткое время, до тех пор, пока папа не сможет тебя забрать.

— А когда это случится?

— Не знаю, — в его голосе послышалось легкое раздражение. — Ты ведь понимаешь, как обстоят дела. Я обещал твоему отцу заботиться о тебе пока… пока, скажем, он не в состоянии сам это делать. Мы все полагали, что к настоящему времени он уже окажется на свободе. А пока я — твой опекун, и буду следить, чтобы у тебя было все в порядке. Через несколько дней ты пойдешь в школу…

Она глядела на него в ужасе. Они все еще стояли в коридоре напротив маленькой кухни. Внезапно Бернард стал мягче, взял ее за обе руки и развел их в стороны.

— Извини. Позже мы все обсудим, — он притянул к себе Женю, чуть постоял, а потом повернулся и пошел из квартиры.

— Постарайся понять, Женя. Я не твой родитель и не могу им быть.

Слезы, которые Женя сдерживала, хлынули из глаз.

— Ну, ну, — безнадежно попросил он. — Пожалуйста, перестань плакать, — и подождав, пока она справилась с собой, продолжал: — После обеда мне нужно быть в конторе. Приедут люди из Саудовской Аравии. Но вечер мы проведем вдвоем, — Бернард пригладил ей волосы и подал свой белоснежный платок, от которого пахло лавандой — чистым запахом улицы. Женя слегка улыбнулась и высморкалась.

— Славная девочка, — Бернард отказался взять обратно платок после того, как она им воспользовалась. — Теперь он твой. Ну как, тебе получше? Прекрасно. Я хочу познакомить тебя кое с кем из своего домашнего персонала. Они станут помогать тебе во всем. А как твой английский?

— Сносно, — она употребила английское слово.

— Очень уж по-английски. Я бы сказал — классно Мне нравится.

Они говорили по-английски, пока он знакомил ее со слугами. Но на кухне, огромной, как ресторан, и выложенной светлыми изразцами — «ручная работа из Испании. Сам выбирал каждый» — снова перешли на русский.