— Психи, — повторил Макс. — Говнюки.

— Конечно, — она стиснула его руку. — Но дело в том, что они хотят платить много. Это вселяет в них уверенность в себе. Таким людям — а их немало — я хочу предложить палаты и номера, напоминающие маленькие дворцы, и требовать за них целое состояние. Цены за операции оставим прежними, но за «проживание» в роскошных номерах сделаем такими же роскошными. Вот и получим приток средств, — торжествующе закончила Жени.

— Ненормальные.

— Пять сотен за ночь, а за номера и больше. И список ожидающих растянется до восьмидесятых годов.

— Ты серьезно, детка?

— Я тут набросала кое-какие мысли по отделке: комната Романовых, Версальский номер… Что-то в этом роде.

— К черту твои идиотские мысли! Ты думаешь, я соглашусь на эту околесицу? Это против всех моих принципов, — он выдернул руку и пошел вперед, все так же наклонившись и опустив голову.

«Попробовать стоило», — думала Жени. Но она не могла и не хотела идти против его убеждений. Нужно было придумывать что-нибудь еще.

Макс сердито уходил от нее, и Жени позволила ему удалиться достаточно далеко, пока он не показался незнакомой фигурой на фоне песка.

Что-нибудь другое. А что? Жени глубоко уважала Макса. Но какой бы план она не предлагала, он не хотел идти на компромисс. Идея с номерами казалась ей озарением.

Жени увидела, как вдали Макс нагнулся и что-то подобрал с песка. Потом остановился ее подождать.

Когда Жени поравнялась с ним, на его лице играла улыбка. Он вынул из-за спины руку и подал ей белое перо.

Благодарить словами не было смысла: белый цвет означал перемирие, а перо символизировало крыло — ее крыло.

Несколько комнат попроще приняли пациентов весной 1979 года. Но официально крыло доктора Сареевой открылось на пять месяцев позднее, когда дворцовые номера достигли того уровня устройства, который требовался Жени. Она тянула с открытием, понимая, какой фурор они произведут в прессе и в общественном мнении.

Мотивы комнат были навеяны вещами и событиями из жизни Жени. Столик с украшенным драгоценными камнями изображением лебедя в городской квартире Бернарда подсказал идею комнаты Романовых, его официальная гостиная — Версальский номер. Многие годы она без боли не могла вспоминать ни о чем, связанном с ее покровителем. Но планы отделки гостиницы позволили посмотреть по-другому на прошлое, претворить его в будущее для себя и Макса.

В других комнатах пациентам предлагалось неброское спокойствие Джорджтауна, неяркое барокко Зимнего Дворца, шик каюты океанского лайнера.

Репортеры и фотографы на открытии на все лады превозносили комнаты, сравнивали крыло с дворцом Херста в нескольких милях по побережью и предлагали назвать его Тадж Махалом.

Макс ходил в чернейшем настроении, и оно испортилось еще сильнее, когда молодая журналисточка подскочила к нему и в восторге выдохнула прямо в лицо:

— Это мир, которым правит юность и красота.

— Ну уж дудки, — ответил он. — Просто ловушка для выкачивания денег. Кому нужна эта обивка и прочие штучки-дрючки? Бесполезная мишура. Эту кучу дерьма мы построили с единственной целью — помочь людям вон там, — и он указал на старую клинику. — Там нет ни юности, ни красоты, леди. Никакой этой чуши. Их тела и лица разорваны, и они по-настоящему ужасны, как ужасно лицо войны. Вот так-то, леди, — говоря с репортершей, он близко придвинулся к ней и теперь, повернувшись и трясясь от ярости, пошел прочь от нее и ото всего сборища.

На следующий день его замечания, правда с некоторыми купюрами, появились в газетах. Но вместо того чтобы обидеться, его потенциальная клиентура оказалась только заинтригованной. На следующий же день позвонила известная кинозвезда лет пятидесяти и попросила зарезервировать, для подтяжки лица, Джорджтаунский номер. Это уже четвертая ее подтяжка, призналась она.

— И я хочу, чтобы операцию мне делал тот крутой человек. Мне нравятся как раз такие. Нравится, когда приходится ломать их сопротивление.

Сестра, принявшая звонок, смеялась, сообщая Жени об этом разговоре.

— Я ей сказала, что вы с Максом всегда меняете друг друга и что открытие Джорджтаунского номера состоится в феврале 1981 года. И что, прежде чем записать ее на операцию, она должна приехать на консультацию. Она настаивала и сказала, что будет здесь через неделю.

— Проследите, чтобы я осматривала ее одна. И ничего не говорите о ней Максу, — его ярость непомерно росла и была готова вот-вот взорваться. Жени понимала, что он чувствовал себя загнанным. Хотя сначала пластические операции ему нравились точно так же, как и ей, в последние два месяца он злился все больше и больше. Он ненавидел новое блестящее здание, его театральную отделку, богачей, подъезжающих в сделанных на заказ машинах. Дошло до того, что он прогнал прочь жену известного продюсера, назвав «грязной сукой», когда та попыталась с ним заигрывать.