И все же первый день работы с больными подошел к концу.

И в семь, пружинящей походкой, почти подпрыгивая, Жени поспешила домой. Шел мелкий дождь, но перед нею простирались радужные, как отблески солнца на воде, надежды: она будет лечить. Станет как доктор Ортон, как Эли. В мире нет ничего более важного, как возрождение жизни.

Соня по-прежнему чувствовала себя лучше. Улучшение состояния вызвало желание принимать лекарства, особенно наркотики, прописанные в случае угрозы боли. Григорий стал расчесывать волосы; как-то даже выпрямился.

Ремиссия придала силы всем. Жени казалась неутомимой. На работу она приходила еще до Джилл, на ланч тратила не больше двадцати минут и засиживалась вечерами допоздна.

На третью неделю доктор Ортон разрешил ей поехать с ним в Маунт Зион. В больнице поручил Жени сестре, показавшей подопечных, комнату для медперсонала, игровую, лечебные кабинеты и даже кухню. Жени ощутила домашнюю атмосферу, созданную специально для детей, но основное ее внимание привлекли сами малыши: в бинтах, в креслах-каталках, к хрупким тельцам присоединены капельницы, снабжающие организм поддерживающими жидкостями, дренажные трубки очищали открытые раны…

Дети были сильно изуродованы. У одних недоставало рук, у других ног, у третьих, наоборот, на искривленных руках лишние пальцы. У многих черепа так нелепо деформированы, что казались головами снеговика. Кожа лиловато-синяя или пепельно-серая.

Сестра вела ее мимо группки только начинающих ходить, и вдруг Жени отшатнулась к стене игровой комнаты: ее обуял ужас, стало дурно от чудовищной несправедливости, сотворенной по отношению к этим детям людьми, еще в прежнем поколении развязавшими войну, когда эти дети не были еще рождены. Войну ее отца.

Она глядела на них, и сердце подступало к горлу. Она силилась не закричать. Мальчик постарше подошел к ней — лет тринадцати или четырнадцати. Его лоб был выперт, а остальная часть лица будто съежилась. Пелена, застилающая радужную оболочку глаз за стеклами очков, говорила о его слепоте.

— Леди, — обратился он к Жени. — У вас есть какие-нибудь книги?

— Книги? — вопрос застал ее врасплох. — Какие книги?

— Все равно. О полетах. Про звезды. Романы, стихи. Люблю читать.

Таких толстых стекол очков, как у него, Жени еще никогда не видела.

— А тебе не трудно? — тихо спросила она.

— Да, — признался мальчик. — Я выучил азбуку слепых, и когда зрение пропадет, я смогу ощущать слова. Но пока свет не померк, хочу прочитать как можно больше.

— Я принесу тебе книг, — пообещала Жени, изо всех сил кивая ему головой.

— Спасибо, — улыбнулся мальчик. — Меня зовут Джордж. Имя мне дали по американскому отцу.

— Джордж, — повторила она. По русски Георгий. — Если хочешь, я буду приходить и тебе читать.

— Очень. Я еще сам могу читать, но буквы будто в тумане.

За его спиной стояла маленькая девочка, ее лицо было полностью забинтовано — только узенькие щелки позволяли дышать и видеть.

— Ты мама? — спросила она Жени, по-прежнему прячась за Джорджа.

— Нет, — ответила Жени. — К сожалению, нет.

— А ты можешь мне сделать как мамочка? — ребенок решился сделать шаг.

— А как?

— Омнятиэловать.

— Обнять и поцеловать, — перевел Джордж.

Жени наклонилась и погладила ее по волосам — единственной непокрытой бинтами части головы. Сколько еще времени личику девочки придется обходиться без поцелуев? — думала она.

Настало время уходить, и Жени показалось, что в больнице она пробыла всего лишь несколько минут. По дороге обратно, в машине она спросила доктора Ортона, нельзя ли ей приходить к детям по выходным?

— В свое свободное время? — переспросил врач.

— Пожалуйста! Мне еще столько нужно узнать.

Что-то вроде улыбки промелькнуло на широком лице врача.

— Хорошо, — хрипло ответил он. — Я устрою вам пропуск.

Он высадил Жени у дома, а сам отправился к себе в кабинет, и Жени поняла, что Джилл в их первую встречу была права: доктор Ортон редко оставался без работы. Его неутомимой энергии хватало на пациентов, на хирургов, на медицинские общества, на чтение, на статьи и обучение других.

Он был предназначен восстанавливать лица и тела и умел растягивать, расширять и удлинять каждый день, чтобы урвать для своей цели лишний час.

За ужином Жени рассказала Соне и Григорию о детях Хиросимы — жертвах пагубной мутации, происшедшей задолго до их рождения.

— Война — самая страшная и долгая из всех болезней, — произнесла Соня.

Жени посмотрела на нее: Сонино собственное тело было изъедено болезнью, измучено болью.

— Ты удивительная женщина, — восхитилась она. Соня преодолеет рак силой воли. Должна.