Шрифт:
— А что, из соломы ведь не построишь! — смело возражал Леня.
— Пойми, старик, — объяснял Боб, — можно же привезти с материка мягкие камни и немного дерева, а не цемент!..
Справа высился монумент погибшему в 1948 году по пути в Мурманск экипажу парохода «Геркулес» — сложенный из камней и настоящего якоря. Перед въездом на шахту «шумели» три березы на зелененьком лугу — огромное побитое стужей и ветрами панно кисти незамысловатого художника символизировало Родину, чтобы жители Баренцбурга не забывали, как выглядят деревья.
На центральной площади располагалась огромная Доска почета, к ней вели дорожки, посыпанные песком, но самих удостоенных почета не было — доска пустовала. Рядом на бетонной стеле были изображены шахтер на фоне космической ракеты, какие-то трубы и загадочное стихотворение:
Шахтерский труд в людском покое, в телах космических ракет, горняк, натруженной рукою ты даришь всем тепло и свет.Мы-то с Леней поняли, что автор хотел сказать, а вот Нику и Деборе затруднились объяснить эту жизнеутверждающую систему образов. Поэтому перевели им другой транспарант на закопченной стене столовой с ясным и прозрачным текстом:
Значит, где б ты теперь ни странствовал — На пороге любой весны, Будешь бредить полярными трассами, Будешь видеть снежные сны!Казалось, это стихотворение советский поэт из прошлого сочинил и для Ника Дрейка, товарища по перу из далекой Англии, сквозь время прозревая, что Ник, отправившись в паломничество по океану, ступит когда-нибудь на бесприютную землю Баренцбурга, окинет ее смятенным взором, покинет как можно скорее, а вот забыть уж не сможет никогда.
Косые качели на лишайниковой лужайке, горки и песочницы во дворе полуразрушенного детского сада говорили о том, что тут было много детей.
Но город оказался без будущего. Люди пришли добывать уголь, измучить до предела землю Арктики и уйти, оставив после себя смешные лозунги на бетонных стелах, гранитный памятник вечно живому Ленину и погибшим кораблям, деревянную часовню на холме из пустой породы, железные бочки, горы мусора и ржавые голубые урны в виде пингвинов.
— Разве им не было понятно, что пингвины не живут в Арктике? — сочувственно сказал Боб.
На деревянных настилах, ведущих к высоким домам, виднелись следы топоров — зимой приходилось постоянно убирать снег и сбивать лед, намерзавший на доски. Все это напоминало огромные декорации, построенные когда-то для съемки высокобюджетного блокбастера, — и вот фильм сняли, а декорации бросили доживать свой век в пустыне.
Несколько десятков лет Баренцбург простоял как форпост цивилизации, но Арктика опрокинула его, скомкала и опустошила. И предложила людям другой путь — не вгрызаться в землю, не мучить недра, не воевать за каждую пядь территории, а принять ее простые законы — жить, как все здесь живут, сливаясь с белым снегом и зелеными лишайниками, радоваться малому солнцу и приспосабливаться к долгой темной зиме.
— Запомни, старик, — сказал Боб, — здесь был возможен только город нового типа, тогда бы он не опустел, но выстоял, люди не уехали бы отсюда. А так — борьба энергий света с антивеществом проиграла на этом отдельно взятом участке. Угрюмая пустота — вот и все, что тут осталось.
Неожиданно из-за угла деревянного дома вышла краснощекая молодая женщина в болоньевой куртке, с большой сумкой в руке, она приветливо улыбнулась смешным иностранцам, размахивающим руками, и пошла куда-то вверх по дороге.
— А все-таки не пустота, — обрадовался Тишков. — Всюду жизнь! Даже в Баренцбурге.
И какая! Из-за угла обмелевшего бассейна появились Дэвид, Дрейк и Дебора Уорнер. У них в руках тоже были сумки. Наши англичане нашли здесь магазинчик с колониальными товарами и опустошили полки: на отвальный ужин все они как один вырядятся в тельняшки, которые здесь прикупили. И будут петь вольные матросские песни про то, как весело жить на волне, но еще веселее — на суше, где заждались морских бродяг тоскующие подружки.
Кевин, антиглобалист, верный своим принципам, не купил ничего.
Айрис приобрела «буденовку» и стала в ней похожа на героя фильма «Красные дьяволята». Кроме того, она сделала зарисовки в опустевшей заброшенной школе, проникнув туда через разбитое окно. После каждой высадки она устраивалась в уголок и перебирала свои блокноты, стараясь упорядочить поток образов, собранных в течение дня. Трудно сказать, сколько у нее было блокнотов, может, три сотни, а может, больше.
— Смотри-ка, у Айрис нет ноутбука, вот она какой оригинал! — заметил Миша.