Ларин положил руку на плечо мальчика, но тут же убрал ее, получив заряд статического электричества, и неловко попытался утешить.

– Сейчас это не больно. Он же спит.

– Паша-Пашенька, ты уверен, что это необходимо? – негромко спросила Лида.

– Да, – ответил я. – К сожалению.

– Нет! – Игорек почти кричал. Он втянул голову в плечи и вжался спиной в фанерную стенку. В этот миг он казался мне совсем чужим.

– Пожалуйста, не заставляйте меня…

– У него там клапан, что ли? – подал голос Савельев. Возможно, он хотел, чтобы это прозвучало небрежно, но округлившиеся глаза рядового выдавали истинное отношение к происходящему.

– Какой к-клапан? – не понял Женя.

– Ну, сердечный. На батарейках.

– Придурок! – прокомментировал Петрович и снова уставился за окно. Только цЕпочка в его руках натянулась еще сильнее.

– Нет, – ответил Ларин рядовому. – Просто такая игра. Электронная.

После этих слов мальчик заплакал.

– Тогда какие проблемы? – В голосе Савельева слышалось искреннее недоумение.

И вправду, какие проблемы?

Только одна: в заблестевших глазах Игорька я вижу свое отражение. И оно мне не нравится.

Что поделаешь… Человеку свойственно узнавать свое отражение в чем угодно: и в глазах девятилетнего мальчика, и в поверхности грязной лужи. Человек остается собой независимо от свойств отражающей поверхности. Игорек еще поймет это, когда вырастет. Есливырастет. Если проживет ближайшие… 75 минут. И чтобы у него появилась такая возможность, я сейчас обязан быть жестким. Если потребуется, жестоким.

– Игорь, пожалуйста, – попросил я. – Нам не справиться без твоей помощи, понимаешь. Не только нам… У тебя ведь тоже наверху кто-то остался. Одноклассники, друзья во дворе, родители, наконец. Мать, отец…

Я говорил и в то же время не мог избавиться от чувства, что все сказанное не имеет смысла. Барьер, воздвигшийся между мной и Игорьком, не относился к разряду тех, которые можно преодолеть хитростью или откровенностью. Нет, такие барьеры можно только пробивать. И я попытался:

– Точнее, полтора отца.

И это подействовало.

– Подавись!.. тесь!.. – закричал мальчик. – Все вы!..

Он швырнул мне с нежностью маленький оранжевый овал – клянусь, я раньше не подозревал, что можно швырнуть что-то с нежностью, но сейчас это выглядело именно так – и выбежал из кабины.

– Только, ради бога, без глупостей, – крикнул я ему вслед.

– Я тоже… – прошептала Лида и попыталась протиснуться мимо меня к выходу, но я не пустил.

– Пожалуйста. – Я посмотрел ей в глаза. – Не надо.

– А не лучше было бы просто отобрать? – спросил Ларин.

– Не знаю… Может быть…

Мне не хотелось думать. У меня и без того никак не получалось выцарапать батарейку из игрушки.

– Давай я, – предложила Лида, и я в очередной раз убедился, что женские ногти – средство не только эффектное, но и эффективное.

«Вот так, – подумал я, глядя на окончательно посеревший экран. – Кто-то обречен на память, а мамонты – на вымирание…»

– Я все-таки схожу к нему, – сказала Лида. – Только отдам ему вот это. – Она указала на опустевший домик виртуального мамонтенка.

– Хорошо.

Она действительно вскоре вернулась, уже без игрушки.

– Как он?

– Плачет.

– Это к лучшему, – промолвил Петрович.

Батарейка вошла в отделение нейтринного телефона как патрон в патронник. Уже через несколько секунд я слышал в трубке длинные гудки. Полтора гудка, если быть точным. На этот раз Валерьев ответил на вызов намного быстрее.

– Это ты, Павел? Слава богу!

И куда только подевались его спокойствие и уверенность в себе?

– Что, сверхзвуковая дрезина уже спешит к нам на помощь? – поинтересовался я.

– Увы, нет. Здесь нет и никогда не было сверхзвуковых дрезин. Сверхсветовых тоже. И вообще никаких транспортных средств быстрее шестидесяти километров в час. Они не вписались бы в антураж. Выбор простой: или ограничить скорость, или рельсы не выдержали бы еще лет двадцать назад. Не забывай про главный принцип: непротиворечивость внутренней логике.