Их руки и ноги были покрыты черным; черные круги обводили глаза и рты, создав видимость дыр на лице, пустых и словно бездонных.

Человек в рясе сказал: — Новый век, торговцы. Богатство. Бастион. Вереск. Даже Перспектива восстает из праха и костей. Сэманкелик, слава Умирающего Бога. Множество жертвоприношений. Добровольных, о да. Добрая воля. И такая жажда!

Их провели на широкую площадь с каменным колодцем в середине. На выщербленных известняковых плитах и скамьях лежали груды сорванных пурпурных растений — кочаны размером с череп свисали, напоминая ряды детских голов с деформированными от солнца лицами. Около колодца старухи поднимали воду и передавали ведра по цепочке, тянувшейся между скамей к низкому, неуклюжему храму. Пустые ведра возвращались обратно.

Человек в рясе указал на храм — похоже, единственное каменное здание городка. — Раньше освящен во имя Панниона. Никогда больше! Теперь Умирающий Бог. Да, его тело лежит в Бастионе. Я видел его. Глядел в глаза. Вы вкусите слезы Умирающего Бога, друзья? Так нужно!

— Что за ужасный кошмар воцарился здесь? — прошептал Скиньтик.

Нимандер покачал головой.

— Скажи, мы похожи на торговцев?

— Откуда мне знать?

— Черный Коралл… Сын Тьмы… Наши сородичи стали торговцами?!

— Да, но вот чем они торгуют?

Человек в рясе — какой-то местный жрец — вел их в гостиницу, что была слева от храма. Она казалась полуразрушенной. — Мало кто из торговцев забирается так далеко на восток. Но крыша цела. Я пошлю за горничными и поваром. Тут и таверна есть. Открывается в полночь.

Пол нижнего этажа гостиницы был засыпан пылью; рассохшиеся, покрытые пятнами мышиного помета доски скрипели. Жрец встал у двери, сложив руки и покачивая головой. Улыбка не сходила с его лица.

Скол обратился к нему, сказав: — Сойдет. Служанок не нужно. А вот повара зовите.

— Да, повара. Приходите в таверну в полночь!

— Хорошо.

Едва жрец ушел, Ненанда принялся расхаживать взад — вперед, пиная мусор. — Мне все это не нравится, Глашатай. В городе слишком мало людей. Неужели вы сами не видите?

— Достаточно, — пробормотал Скиньтик, положив свой мешок на грязный стол, — для выращивания и сбора урожая.

— Сэманкелик, — сказал Нимандер. — Это имя умирающего бога?

— Хотелось бы его увидеть, — заявил Скол. Крутя цепочку, он глядел в мутное окно со свинцовым переплетом. — Этого умирающего бога.

— Место, что они назвали Бастионом, лежит по пути к Черному Кораллу?

Скол с явным, жгучим презрением глянул на Нимандера. — Я сказал, что хочу увидеть умирающего бога. Этого достаточно.

— Я думал… — начал было Ненанда, но Скол резко обернулся к нему: — Твоя ошибка, воин. Думаешь. Времени хватит. Хватит.

Нимандер покосился на Скиньтика; кузен пожал плечами, прищурился и вдруг улыбнулся.

— Твой бог, Нимандер?

— Да.

— Значит, он умрет еще не скоро.

— Да, точно.

— О чем это вы? — спросил Скол и тут же отвернулся к окну, словно не желал узнать ответ. — Умирающему богу нужно наконец умереть.

— Из соображений милосердия, о Великий? — спросил Скиньтик.

— Не того, о котором ты подумал.

— Хорошо, потому что я не верю в благодарность.

Нимандер следил за Десрой, скользнувшей к Сколу. Они стояли и выглядывали из окна, как муж и жена, как союзники в борьбе против всего мира. Ее левая рука почти касалась его локтя — почти, потому что крутящиеся кольца создавали металлический барьер.

— Сегодня ночью, — громко произнес Скол, — никто не пьет.

Нимандер вспомнил о запачканных черным ртах, о безумных глазах — и содрогнулся.

Туман плыл по похожему на парк лесу к северу от Великого Кургана, сливаясь с дымом костров паломников, которые подобно бивуаку армии окружили огромный овальный могильник. Заря уже окрасила небо, пытаясь разогнать неестественную тьму юга — но эту битву солнце проиграет.

Дорога от городских ворот вилась между малых курганов, в которые после завоевания положили сотни трупов. Серые Мечи, малазане, ривийцы, Тисте Анди и К’чайн Че’малле. Дальше на запад виднелся длинный курган, ставший последним домом павшим жителям и солдатам города.

Сирдомин брел по сумрачной дороге. Тропа меж призраков — их слишком много для воображения, и ему кажется, что еще слышны предсмертные вопли, крики боли, отчаянные призывы к матерям и любимым. Когда он минует это место, кто услышит призывы? Никто. Понимание тяжко уязвляло его. Духи будут взывать к себе самим, вопли не услышанными падут в прибитую росой траву.

Он вышел к свету утра, словно пробив какую-то завесу, и сразу был согрет. Поднялся на пригорок, к беспорядочному лагерю. Он специально одел старый доспех — это некий вид наказания, самобичевания. Ему нужно было выказать вину прилюдно, откровенно, оставив себя без защиты и помощи. Он ежедневно совершал такое паломничество, хотя отлично понимал: от некоторых грехов не очиститься никогда, искупление — всего лишь иллюзия.