— О нет, ему не надо мешкать, — прошептал Искарал Паст. — Нет нет нет. Слишком много гнева, слишком много горя. Громадный олух не может мешкать, иначе выйдет промашка. Промашка стала бы ужасной, а последствия противозаконными. Да, возможно, мне удастся подвести его под арест. Запереть, забыть в каком-нибудь нечестивом узилище. Ох, нужно обдумать такую возможность, не прекращая мило ему улыбаться!

Он улыбнулся. Могора фыркнула. — Муженек, — сказала она ласково, — я гадала о твоей судьбе. В Даруджистане ты встретишь свою немезиду. Катастрофическое столкновение. Разрушение, всеобщее бедствие, высвобождение ужасающих проклятий и опасных сил. Руины, такие руины, что я смогу только мечтать о благословенном мире и восстановлении равновесия вселенной.

— С трудом могу вообразить Тень, создающую какое-то равновесие, — сказала Злоба. — Твой муж служит дьявольскому богу, самому неприятному из богов. Что до гадания… Могора, я случайно знаю, ты лишена талантов такого рода…

— Помечтать — то можно?

— Наш мир не любит мечтаний, дорогая.

— Не зови меня дорогой! Ты худшая из ведьм — красивая ведьма! Доказательство, что очарование — всего лишь следствие чар…

— О жена, — каркнул Паст, — лучше бы ты зачаровала себя. Меня наконец тошнить перестанет…

Могора с рычанием перетекла в кишащую массу пауков; они пронеслись по столу и креслам, рассыпавшись по всем углам.

Искарал Паст захихикал: — Вот почему я сижу поджав ноги. А вас, идиоты, она покусает при первой возможности… — Он уставил корявый палец на Сциллару: — Кроме тебя, разумеется. Ее от тебя тошнит!

— Я рада, — ответила она, поглядывая на Баратола. Здоровенный чернокожий мужчина криво улыбался, следя за остальными. За ним стоял с вечной тупой ухмылкой Чаур, начавший топтать пауков сапожищами. — А ты, кузнец? Стремишься изучить город голубого огня?

Баратол пожал плечами: — Думаю, да, хотя уже давно не попадал в толпу. Похоже, оказаться незнакомцем среди незнакомцев будет приятно. — Тут он, казалось, заметил на столе свои руки и увидел в рисунке вен и рубцов что-то, заставившее его нахмуриться и спрятать их от взглядов. Темные глаза опустились почти стыдливо.

Сциллара хорошо знала, что этот не создан для исповедей. Единственное угрызение совести может перевесить тысячу добрых дел, а Баратол Мекхар носит с собой больше угрызений, чем способен выдержать человек. Он уже недостаточно молод, чтобы нагло отбрасывать сожаления… если вообще допустить, что молодость — это время смелого бесстрашия, слепого равнодушия к будущему, что молодому действительно позволено все — ну, почти все — служащее ублажению мгновенных прихотей.

— Признаюсь, — сказала Злоба, — что испытываю меланхолию при посещении трепещущих жизнью городов. Таких, как Даруджистан. Долгая жизнь доказывает эфемерность всякого величия. Да, я приходила в города, которые помню по векам их славы — и находила лишь осыпавшиеся стены, пыль и пустоту.

Резак оскалил зубы: — Даруджистан стоит две тысячи лет и простоит еще столько же. Даже дольше.

Она кивнула: — Именно.

— Ну, мы едва ли наделены удовольствием жить тысячи лет…

— Вижу, ты не слушал, — оборвала его Злоба. — Это не удовольствие. Вообрази утомление жизнью, часто настигающее ваших стариков. Умножь его на бесконечность времен. Долгая жизнь — бремя.

— Погодите, я сейчас зарыдаю.

— Какая неблагодарность! Ладно, молодой человек. Можете идти. И если сейчас я вижу вас в последний раз, то в долголетии действительно скрыто удовольствие!

Резак закрыл лицо руками; казалось, он готов рвать на себе волосы. Затем он перевел дыхание, медленно отвел руки. — Подожду, — пробормотал он.

— Неужели? — тонкие, совершенной формы брови Злобы взлетели. — Вероятно, последуют извинения?

— Извините, — пробубнил Резак. — Я просто… я боюсь того, что случится с городом, и терять время… хоть чуточку… ну, это нелегко. — Он пожал плечами.

— Знаешь ли, извинения с оговорками лишены ценности. — Злоба встала. — Уже вечереет? Не залезете ли вы в койки, на время? Или побродите где-нибудь… в трюме. Грубиян Резак может предвкушать опасности, превосходящие его силы… но я сама ощутила присутствие в Даруджистане … персон, чья сущность заставляет тревожиться даже меня. Поэтому мне нужно время подумать. Желательно в одиночестве.

Сциллара тоже встала. — Идем, Резак, — сказала она, беря парня под руку.

Баратол последовал за Треллем в трюм. Чаур тащился за спиной. На борту не нашлось кают достаточно широких, чтобы удобно вместить Маппо, и он устроил себе лежанку среди тюков с грузами. Баратол увидел, что Трелль уже сложил вещи, гамак, доспехи и оружие, ухитрившись засунуть всё в единственный мешок, завязанный грубым кожаным шнурком. Усевшись на бочку, Трелль поднял глаза на кузнеца. — Хотел поговорить, Баратол?

— Злоба рассказывала, что Треллей давно изгнали с этого континента.

— Мой народ преследуют уже тысячи лет. — Маппо шевельнул широкими плечами. — Может, мы кажемся столь уродливыми, что само наше существование оскорбляет.