— Рыбаку приписывают больше песен, чем всем остальным, вместе взятым.

Мужчина пожал плечами.

— Некоторым больше ста лет.

— Я был гением еще в колыбели.

— А сейчас?

Дюкер сказал: — Поэт бессмертен.

Дымка повернулась к нему. — Это какое-то универсальное, идеологическое заявление, Историк? Или ты имел в виду человека, сидящего рядом с тобой?

Дергунчик вдруг ругнулся и сказал: — Не нужна мне веревка! И как она вообще в голову влезла? Давайте выходить — я возьму короткий меч и жулек, и любой, подошедший слишком близко или подозрительный на вид, получит жулек на завтрак!

— Мы остаемся, — сказал Дюкер. Дымка колебалась. — С бардом. Я присмотрю за Хваткой.

— Ладно. Спасибо.

Дымка, Дергунчик и Сциллира вышли.

Путь вел их из района Имений в Даруджийский вдоль стены Третьего Круга. Город уже проснулся, местами уже кишели толпы. Вечная машинерия жизни: голоса, запахи, желания и нужды, голод и жажда, смех и раздражение, тоска и веселье; солнце падает на все, до чего дотянется, тени прячутся куда смогут.

То тут, то там перед тремя иноземцами возникали препятствия. Однажды это была застрявшая в узком переулке телега — лошадь погибла и лежит задрав ноги, половина семейства оказалась под перевернутой повозкой. Куча бедняков суетилась около обрушившегося здания, воруя кирпичи и балки, а если кого-то завалило — что ж, это никого не интересует.

Сциллара шествовала как женщина, рожденная для всеобщего восхищения. И да, люди ее замечали. В других обстоятельствах Дымка — тоже женщина — сердилась бы, но ведь она сделала карьеру при помощи таланта незаметности. К тому же она и себя числила в рядах тех, что восхищаются.

— Дружелюбные люди в этом Даруджистане, — сказала Сциллара, когда они наконец обогнули стену и вышли в юго-западный угол района.

— Они улыбаются, — заметила Дымка, — потому что хотели бы покататься с тобой. Ты явно не замечаешь жен и так далее. А у них такие лица, будто кислого наелись.

— Может, и вправду наелись?

— О да, точно. Проглотили истину, что мужики всегда остаются мужиками.

Дергунчик фыркнул: — А кем еще нам быть? Твоя проблема, Дым, в том, что ты видишь слишком много, хотя его там и нету.

— О. А что заметил ты, Дергун?

— Подозрительных людей, вот что.

— Каких подозрительных?

— Само собой, тех, что пялятся на нас.

— Всё Сциллара — ты разве не слышал, о чем мы говорили?

— Может и так, может и не так. Может, они аассасины и готовятся к броску.

— Старикан, которому жена заехала в ухо — ассасин? И жена тоже? Да что у них за Гильдия?

— Ты не знаешь, жена ли она. Ты не знаешь, не сигнал ли это на крышу. Мы можем прямиком в засаду придти!

— Разумеется, — согласилась Дымка, — та женщина — его мать, ведь в правилах Гильдии сказано: мама должна идти с сыном, чтобы убедиться — сигналы посланы верно, ножи наточены, завтрак съеден, мокасины завязаны как следует. Чтобы он не споткнулся в середине смертельного броска на сержанта Дергунчика.

— Не такой я везучий, чтоб он спотыкнулся, — прорычал Дергунчик. — Если еще не заметила, Дым, на нас сам Брат Опонн ополчился. Особенно на меня.

— Почему? — спросила Сциллара.

— Потому что я не верю в Близняшек, вот почему. Удача — это плохо. Опонны дают, чтобы потом отобрать. Если тебе поддалось, это не конец. Конца не бывает. Нет, ты должен ждать рывка каждый миг. Будьте уверены, рывок будет. Всегда бывает. Да мы все почитай что мертвые.

— Ну, с этим спорить не стану, — сказала Сциллара. — Рано или поздно нас возьмет Худ. Только это в жизни несомненно.

— Какие вы веселые сегодня, — буркнула Дымка. — Смотрите, пришли.

Они оказались у Тюремных Бараков, подобающе мрачных и зловещих на вид.

Дымка увидела пристрой у входа в основное здание с зарешеченными окнами и направилась туда. За ней и остальные.

Стражник, расслабленно стоявший у двери, заметил их и сказал: — Выложите оружие на стол. Вы пришли кого-то навестить?

— Нет, — фыркнул Дергунчик, — мы пришли освободить! — И загоготал.

Никто не счел шутку смешной, особенно когда стража нашла жулек и поняла, что это такое. Дергунчик начал опрометчиво грубить, хотя их уже окружили шестеро суровых констеблей. Дело шло к потасовке и аресту.

Высказав и сделав все, что хотел, Дергунчик обнаружил себя в каталажке вместе с тремя пьяницами. Только один был в сознании, выводя печальным голосом широко известную балладу Рыбака. Четвертый арестант оказался полным безумцем, считающим, что все вокруг носят маски, скрывая что-то демоническое, ужасное, кровожадное. Его схватили за попытку сорвать лицо с торговца. Он задумчиво оглядел Дергунчика и решил, что рыжеусый иностранец слишком крут, чтобы на него напасть, по крайней мере, пока не уснет.