Три из четырех столиков были заняты. Одни люди — Тисте Анди не любили принимать пищу на виду у всех, а тем более — лениво болтать над дымящимися кувшинами келика, пряного пойла из Бастиона, вошедшего в моду в Черном Коралле.

— Любишь ты болтать, — подколол второй мужчина, хватая кубок. — Но словами окоп не выроешь.

— Это не только ко мне, понял? — буркнул первый. — Я не первый сказал. Всякому ясно: едва Лорд Сын помрет, пропадет, как клятая тьма сгинет и мы вернемся к путевой житухе.

— Никаких гарантий, — сказал полусонным голосом третий.

— Да ясно, ясно. Если ты не видишь ясно, это твоя беда, не наша.

— Ваша?

— Да, точно.

— Значит, решил полоснуть его карманным ножичком по сердцу?

Второй подавился смехом.

— Они, может, долго живут, — пророкотал первый, — но кровь у них текет не хуже, чем у кого.

— Уж не говори, Бач, — ответил, сражаясь с зевком, третий, — если за словами нет твердой задумки.

— Не я тут главный, — признал названный Бачем, — но я среди первых буду, уж поверьте слову.

— Так кто?

— Не могу сказать. Не знаю. Вот так у них дела делаются.

Второй поскреб щетину на подбородке. — Знаешь, — подумал он вслух, — их тут явно не мильон. А из нас половина были солдатами в Домине. И никто же не отнял у нас оружия и доспехов?

— Полные дурни, — кивнул Бач. — За такую наглость придется заплатить, так?

— Когда следующая встреча? — спросил второй.

Третий неловко пошевелился на стуле. — Мы как раз туда собрались. С нами, Харек?

Едва трое встали и вышли, Сирдомин допил остатки келика, выждал еще двенадцать ударов сердца, потом поднялся, закутавшись в плащ, и тайком поправил меч в ножнах.

Замер, обратившись лицом прямо к северу. Закрыв глаза, произнес безмолвную молитву. Затем походкой пьяного направился примерно в ту сторону, в которой скрылись трое мужчин.

Глаза драконицы на высокой башне смотрели на все, их фацеты отражали сцены с каждой улицы, с каждой площади: суета на рынках, женщины и дети, развешивающие белье на крышах, прохожие между зданий. Весь город кишел в этих глазах.

Где-то там, за пределами Ночи, солнце изливало свет, породив знойное утро. Свет обрисовал столбики дыма над походными очагами вдоль разбитой прибрежной дороги. Пилигримы тут и там нарушали покой тракта, топча наметенные ветром змейки чистого золотистого песка, направляясь к Великому Кургану.

Самые бедные тащили блестящие ракушки, собранные вдоль берега и в затонах, полированные камни или слитки сырой меди. Те, что побогаче, несли с собой драгоценности, усаженные каменьями ножны, полоски редких шелков, делантинский лен, золотые и серебряные даруджистанские консулы, вещички, содранные с трупов на полях сражений, пряди волос почтенных родичей и воображаемых героев — короче говоря, все, что наделено какой-то ценностью. На расстоянии дня от Великого Кургана опасности нападения бандитов и воров не было, и пилигримы пели, направляясь в клубах пыли на юг, к тьме.

Они знали: там, под курганом сокровищ, покоятся останки Искупителя.

Навеки защищенные Ночью и ее мрачными, бессонными хранителями.

Занесенная песком змеящаяся дорога вела их в место спасения.

Среди ривийцев на севере Генабакиса есть поговорка: «Тот, кто тревожит змею, лишен страха. Лишенный страха забыл правила жизни».

Силанна слышала их песни и молитвы.

И наблюдала.

Иногда смертные действительно забывают. Иногда смертным приходится…. напоминать.

В то утро, столь ясное и освеженное прилетевшим от озера бризом, случились прибытия. Есть ли у города душа? Наделен ли город глазами? Могли ли его чувства пробудиться от стука шагов? Поглядел ли Даруджистан в то прекрасное утро на тех, что устремили на него взоры? Прибытия, громкие и скромные — одни шаги звучали тише шепота, другие отдавались в костях самой Спящей Богини. Не являются ли эти звуки биением сердца города? Но нет, у городов нет глаз и прочих органов чувств. Отесанный камень и твердая штукатурка, деревянные стропила и карнизы фасадов, обведенные стенами сады и тихие водоемы, в которых булькают фонтаны — все это не внимает надоедливым перемещениям горожан. Город не ведает голода, он не может пробудиться, не может даже пошевелиться в своей могиле.