Первый имел непримечательные черты лица, бледного, словно он не привык к свету солнца; темные прямые волосы были не расчесаны, даже порядком спутаны. Глаза его меняли цвет в лучах солнца: голубые, серые, зеленые, может, даже карие — просто каскад неопределенностей. Неопределенным было и выражение его лица. Мужчина тоже внимательно смотрел на Тоблакая.

Первым пошевелился человек под капюшоном: трость поднялась и описала полукруг. — Отличная лошадка, — сказал он.

— На ней легче скакать, чем на собаке, — отвечал Карса.

Темноволосый хмыкнул.

— Этот, — сказал скрытый капюшоном, — сопротивляется колдовству, Котиллион. Хотя кровь его стара, я гадаю: неужели все смертные станут ему подобны? Конец чудесам. Ничего кроме скучного, банального существования, ничего кроме профанического неумения восхищаться. — Трость стукнула о землю. — Мир бюрократов. Кислолицых, жалких, с размягченными мозгами. Союз клерков. В такой мир, Котиллион, не захочет приходить ни один бог. Разве что ради изучения депрессии.

— Тонкая философия, Темный Трон, — отозвался Котиллион. — Но достоин ли тебя слушатель? С его стороны доносится запах медвежьего сала.

— Это Локон. Недавно он во что-то вляпался.

Карса склонился в странном седле, которое Семар Дев приладила Ущербу еще в Летере. — Если я клерк, то древнее пророчество верно.

— О, и какое же именно? — спросил Котиллион (похоже, он удивился, узнав, что Карса вообще способен к членораздельной речи).

— Тирания счетоводов будет кровавой.

Темный Трон визгливо захохотал, потом закашлялся. Собеседники молчали.

— Хммм.

Глаза Котиллиона сузились: — В Даруджистане тебя ожидает храм, Тоблакай. Корона и престол — только бери.

Карса скривился: — Хватит этого дерьма. Я сказал Скованному Богу, что не интересуюсь. Могу сказать еще раз. Моя судьба принадлежит мне и никому больше.

— Ох, — бросил Темный Трон. Трость его качалась подобно безголовой змее. — Мы вовсе не побуждаем тебя занять престол. Наоборот. Ты на таком троне — это было бы… тревожно. Но он станет манить тебя, Тоблакай, загонять, как охотники гонят льва-людоеда. Прямиком в яму с кольями.

— Умный лев знает, когда повернуться. Смотрите, как разбегаются охотники!

— Мы понимаем тебя, Тоблакай, поэтому и не приказываем Псам нападать на тебя. Ты несешь судьбу, как знамя — грязное, да, но зато выделяющее из толпы. Знаешь ли ты, что мы тоже бросили цивилизацию? Видишь ли, писцы надвигались со всех сторон. Клерки с багровыми языками и бегающими глазками, кривыми ногами и покатыми плечами. Сухие свитки. Ох, они измерили все на свете! Определили «приемлемые уровни» для нищеты и страдания! — Трость громко ударила по земле. — Приемлемые? Какой говнюк сказал, что БЫВАЕТ приемлемый уровень? Какой разум может мыслить таким образом?

Карса ощерился. — Какой? Цивилизованный!

— Точно! — Темный Трон обернулся к Котиллиону. — А ты в нем сомневался!

Котиллион поморщился: — Я ошибался, Темный Трон. Если Увечный Бог не выучил урок этого воина… что же, понадобятся новые уроки. Пусть поучится. Оставим в покое и его, и Тоблакая.

— Есть одна деталь, — проскрипел Темный Трон. — Тоблакай, выслушай предупреждение. Если ты ценишь свою участь, не вставай на пути Скитальца. Никогда!

Улыбка Карсы стала еще шире. — Мы с ним во всем согласны.

— Неужели?

— Я не встану на его пути, а он на моем.

Темный Трон и Котиллион замолчали, что-то обдумывая.

Карса откинулся в седле, потянул за удило. Ущерб поднял голову, ноздри его раздулись. — Я убил двух Дераготов, — сказал Карса.

— Знаем, — отозвался Котиллион.

— Наглость была их мягким подбрюшьем. Легко достать. Легко вонзить пальцы. Я убил их, потому что они сочли меня слабым.

На лице Котиллиона появилось лукавое выражение. — Кстати о наглости…

— Я говорил, — бросил Карса, разворачивая жеребца, — об уроках. — Он повернулся к богам. — вы смеетесь над Увечным, которому пришлось учиться. Может, однажды я так же посмеюсь над вами.

Котиллион и Темный Трон в окружении Гончих смотрели, как Тоблакай уносится на джагском жеребце.

Стукнула о землю трость. — Ты почуял души в мече?

Котиллион кивнул.

— Они словно бы… — Темный Трон пытался подобрать слово, — гордились.

И Котиллион снова смог лишь кивнуть.