Савва помнил все приезды брата на родной полустанок: их всего было два или три. Каждый раз Лёшка приезжал в длинных, из хорошего драпа пальто, обязательно светлых тонов, и в безукоризненно белой рубашке с «бабочкой». Таким он и остался в детской памяти Саввы.

Никаких денег или подарков Лёшка с собой не привозил. Мишка говорил, что Лёха делал это, чтобы не подставлять родителей. Не дай бог, что с ним случилось бы, в те времена потянули бы и родителей. А так, на нет и суда нет и придраться не к чему. Но каждый раз по приезде на полустанок Лёха закатывал стол для местной молодежи. И тут было всё: от редких колбас и сыра до хорошего вина и водки. Для мелкоты вроде Саввы конфеты и печенье с лимонадом.

Лёха уезжал, но весь полустанок ещё долго пережёвывал его визит. И как одет, и чем угощал… Щедрость свою Лёха объяснял просто: выиграли соревнования — дали премию. И, как свидетельство, привозил заводскую газету, где писали о Лёхе и его команде. Народ с трудом, но верил в это.

После армии Лёху как подменили. Он перестал заниматься спортом и стал много пить. Мишка Резунов объяснял это тем, что Лёха привёз с Кубы малярию и только водкой спасается от лихорадки. Так это или нет, Савва не знал. Но то, что Лёха стал спиваться, видел, а помочь ничем не мог.

Женившись на Галке Романиди, Лёшка на какое-то время взялся за ум. Молодая семья получила двухкомнатную квартиру, Лёха снова начал тренироваться и ездить на соревнования. У них родился сын Юрий, названный так в честь первого космонавта Юрия Гагарина. Казалось, жизнь у Лёхи вошла в нормальное русло, но тут он вновь увлекся картами. Однако от былой фортуны ничего не осталось. Лёха стал проигрывать. Сперва зарплату, потом вещи из дома. Пьяные дебоши и вороватые собутыльники надоели Галине, и она выставила мужа за порог.

Лёшка спорить не стал. Он и сам понимал, что катится вниз, но остановиться у него не было сил. Чтобы оторваться от карт и друзей, Лёха бросил престижную работу на заводе и завербовался строителем-монтажником для работы на Севере. Теперь застать его в Питере было почти невозможно. Савва много раз ходил в общежитие на улице Савушкина, где брат периодически появлялся после очередной командировки, но комендант отвечал одно и то же: не был и не знаю, когда будет…

Савва же, став студентом, не смог разделить свою радость с родным братом, которого всё же любил, но о котором почти ничего не знал и не знал, где его найти.

Савва Николаевич, лёжа на больничной койке, раз за разом перебирал прошлое, пытаясь найти в нём что-то особенное, чтобы ещё раз его осмыслить и решить, что он сделал так или не так. В конце концов, жизнь — это не пшенная каша, где есть только молоко, пшёнка и иногда масло. В жизни намешано столько элементов, что если все это сварить, то получилась бы не каша, а настоящая гремучая смесь. Сегодня, после десятилетий жизненного пути, Савва Николаевич не находил в своей молодости ничего такого, за что ему могло бы быть стыдно сейчас. Зато когда он вспоминал свою взрослую жизнь, прожитую совсем недавно, от многих сложившихся ситуаций и своих поступков в них ему становилось не по себе. И он, как можно быстрее, возвращался в своё далёкое детство и безмятежную юность. Об этом времени он вспоминал с такой теплотой и радостной грустью, что непременно плакал.

Он помнил всех: братьев и сестру, отца и мать, бабушек и дедушку, соседку тетю Любу, друзей и знакомых ребят, собаку Дамку и кота Сеньку, корову Сиротку… Но лишь воспоминания о студенчестве особенно согревали душу Саввы Николаевича, давая ему возможность гордиться собой, своим временем и своим поколением. И было за что.

Одним из осознанных поступков Саввы стал поход на запрещённый концерт Владимира Высоцкого. Савва, конечно же, и раньше слушал песни Высоцкого: в них было всё — простота и правда о той жизни, которой они тогда жили. Жизней было как бы две. Одна официальная, с портретами вождей и членов политбюро, висевшими в кабинетах, аудиториях и выставляемыми на праздничных демонстрациях, когда показывали радость и патриотизм. Но была и вторая, та, которой жил по большей части простой народ — нищенские зарплаты, бараки и коммуналки, студенческие и семейные общаги, стипендии в двадцать четыре рубля, никому не нужные однорукие и одноногие участники войны, мелкое воровство, когда с работы несли всё, что могли вынести, будь то колбаса или мука, свёрла или радиодетали. Чтобы оправдать свои поступки, постоянно пили. Пили по поводу и без него, пили всей бригадой, цехом, заводом, в одиночку и семьями. И спорили, спорили до хрипоты, до драк, до безумия в своих тесных коммуналках и общагах.

Обо всём этом ужасном настоящем и героическом прошлом пел в своих песнях-балладах Володя Высоцкий. Официальную власть песни раздражали, поэтому на автора и исполнителя устраивались гонения. В один из очередных накатов на Высоцкого в Москве, где после статьи «Русский джинн» атмосфера вокруг него накалилась донельзя, Высоцкому пришлось уехать в Ленинград, искать помощи и защиты у студенчества северной столицы. И они его не подвели — студенты с радостью поддерживали изгоя и подготовили почву для его творческого самовыражения.

Обо всём этом Савва не знал. Он не следил за политикой и спорами об искусстве. В газетах он читал только о спорте. Но любовь к песням Высоцкого привела его на ночной концерт в Политехе. Проходил концерт в полутёмном зале студенческого клуба, в цокольном этаже общежития. Хотя пропускали не всех, народу набралось несколько сотен. Савве повезло. За него поручился Влад Архангелов, парень из его школы, но на два года старше, который сейчас учился в ЛИИЖТе. Так Савва оказался в зале среди слушателей первого концерта Высоцкого в подполье.