Удовольствие от возможности ступать босыми ногами по горячему прибрежному песку оказалось даже больше, чем он предполагал. Боль почти стихла, а настроение тотчас же поднялось. В душе молодого Кортеса нашлось место благочестивым и возвышенным мыслям и чувствам. Он вознес хвалу Господу за то, что тот даровал ему жизнь и именно такую судьбу. Как-никак, ему довелось родиться в эту великую эпоху и не только прикоснуться к живой, на его глазах творящейся истории, но и самому принять участие в самой гуще событий. Когда Кортес приблизился к полосе прибоя, морская вода омыла его ноги. Соленая влага проникала в воспаленную кожу, но Кортес воспринимал это жжение не как боль, а как блаженство. Он чувствовал, что море промывает его раны, изгоняя болезнь. Он вспомнил, как моряки во время долгого плавания стирали белье и одежду. Грязные, пропахшие потом, перемазанные дегтем тряпки набивали плотным комом в сеть, которую сбрасывали за борт. Корабль шел под парусами и тащил за собой этот кокон. Морская вода проникала в саму структуру ткани, перебирала ее нить за нитью, смывая грязь и делая вещи полностью чистыми.

Эрнан замер на несколько минут на кромке прибоя. Набегавшие волны промывали и залечивали его раны. Стоя на берегу океана, устремив взгляд к горизонту, он вспомнил долгие дни, проведенные в плавании из Европы сюда, к берегам Нового Света. Во время этого путешествия Эрнан, которого часто мучила бессонница, не раз и не два поднимался на верхнюю палубу и смотрел на усыпанный звездами небосвод. Именно тогда, во время этих ночных бдений, в его уме произошел перелом: он не просто смирился с тем, что Земля на самом деле круглая, но и мысленно согласился, что Бог, наверное, не мог устроить этот мир иначе. Круглая Земля и бесконечный космос, простирающийся вокруг нее, — такая картина мироздания как нельзя лучше отвечала представлениям юноши о божественном замысле Творца.

Так он и стоял у океана, погруженный в свои мысли. Затем отошел в глубь берега и растянулся на траве, подставив ступни целительным и очищающим лучам стоявшего почти в зените солнца. Он прикрыл глаза рукой и погрузился в сладкие грезы. Шум набегавшего на берег прибоя усыплял его. Все серьезные мысли, все трудности и опасения отступали, словно смытые океанской волной. В какой-то миг сон сморил его, и этого мгновения беспечности оказалось достаточно, чтобы незаметно подкравшийся к спящему скорпион ужалил его, излив через шип на хвосте весь накопившийся яд и всю беспричинную злобу.

Трое суток жизнь Кортеса висела на волоске. Три дня и три ночи провел он в бреду между жизнью и смертью. Эти три дня стали днями молитв и… дождя. Тропический ураган с ливнем налетел на остров, и потоки воды, падавшей с неба, заливали этот клочок земли, затерявшийся посреди океана, день и ночь — трое суток без перерыва. Кортес, боровшийся со смертью, не слышал ни раскатов грома, ни гула дождя. В те дни он почти не приходил в сознание и не отдавал себе отчета в том, что происходит вокруг. Ухаживавшие за ним друзья-испанцы с почтением, восторгом и страхом прислушивались к голосу стихии да еще к тому, что шептал и выкрикивал в бреду молодой Кортес. Он говорил то на испанском, то на латыни, то еще на каких-то языках, неведомых никому из окружающих. Те, кто находился рядом с постелью больного, слышали странный рассказ, не похожий на беспорядочный бред того, кто борется со смертью. Кортес говорил об огромном солнце, которое все росло и росло, занимая постепенно весь небосклон. Это солнце взрывалось и заливало землю кровью. Людям же приходилось подниматься в воздух и летать, как птицам, до тех пор, пока их не оставят силы, ибо негде им было обрести опору и перевести дух. Вся твердь земная была затоплена багряным океаном. Слезы были повсюду, равно как и нестерпимо сильный запах смерти, проникавший в каждую клеточку человеческого тела. Одно за другим слетали с губ мечущегося в бреду Кортеса имена мавританских правителей, одну за другой перечислял он великие битвы, определившие ход испанской истории; он то оплакивал распятие Христа, то возносил молитвы, обращаясь к образу Девы Марии, воплощенному в статуе храма в Гваделупе, то богохульствовал и изрыгал проклятия, раз за разом повторяя непонятные слова про огромную змею. Эта невиданная змея жалила и жалила его вновь и вновь. Эта крылатая змея могла подниматься в воздух и все время держалась перед его глазами. Далеко не сразу сумел он избавиться от чудовищного образа, и лишь на третьи сутки жар в его теле спал и бредовые видения сменились полным покоем. Этот покой, этот сон оказались настолько глубокими, что иные из окружавших Кортеса друзей решили уж было, что он умер, и даже назначили отпевание и погребение на следующее утро. Не было предела изумлению тех, кто пришел к его постели, чтобы переложить покойного в гроб. Кортес встретил их лежащим на кровати, но с широко открытыми глазами, в сознании и целым и невредимым. Исцеление его было сродни чуду и, естественно, как чудо и было воспринято его набожными современниками. Все тотчас же заметили произошедшую в нем перемену: не слабость и вялость, свойственные людям, вырвавшимся из цепких объятий смертельной болезни, наполняли его тело и душу, а наоборот, новые силы, дерзкие устремления и властность переполняли этого человека, только что вернувшегося с того света. Поздравляя Кортеса с выздоровлением, каждый считал своим долгом напомнить, что тот как будто заново родился.

Малиналли встала раньше, чем обычно. Всю ночь она не могла сомкнуть глаз. Ей было страшно. Сегодня или, быть может, завтра, в тот день, который еще не начался, вся ее жизнь должна была перемениться. Уже в третий раз за те годы, что она себя помнила. На рассвете, как только солнце поднимется над горизонтом, ее опять отдадут другому хозяину. Даже не продадут, а отдадут просто так, подарят. Малиналли терялась в догадках, чем она так провинилась перед судьбой и богами, какие грехи отягощали ее душу, если люди воспринимали ее как надоевшую вещь, если отказывались от нее, расставались с нею так легко, без малейшего сожаления. Она изо всех сил старалась быть хорошей: работать от зари до зари, быть приветливой и послушной, но все напрасно — ей не давали пустить корни. Едва она успевала по-настоящему привыкнуть к новой жизни, как приходилось менять дом, место, все окружение и — обживаться заново. С этими мыслями она, не зажигая огня, села за жернова и принялась за привычное дело: молоть муку из кукурузных зерен. Она легко делала эту работу почти в полной темноте. Лишь слабый лунный свет освещал ее в этот не то ранний, не то слишком поздний час.

Еще накануне вечером, когда стал стихать многоголосый птичий хор, сердце Малиналли сжалось от тоски и страха. Она молча наблюдала, как птицы, ежевечерне тщетно пытающиеся улететь от наступающей ночи, уносят на своих крыльях частичку света уходящего дня, частичку тепла и частичку времени. Ее времени. Времени ее жизни. Больше ей уже не увидеть заката с порога этого дома. Наступающая ночь несла с собой сомнения и тревогу. Какими будут новые хозяева? Каково будет жить рядом с ними? Что будет с посеянной ею кукурузой? Сохранится ли этот клочок вспаханной земли посреди леса? Кто вновь засеет его, кто соберет будущий урожай? Не погибнет ли здесь драгоценный злак без ее заботы, без ее каждодневных усилий? По щекам Малиналли сбежало несколько слезинок. Она вдруг подумала о Квиуакоатль, женщине-змее, богине, называемой также Квилацтли, матери всего человеческого рода, которая по ночам проплывала по всем каналам великого города Теночтитлана, оплакивая судьбу своих детей. Говорили, что те, кому довелось услышать этот плач, никогда больше не могут сомкнуть глаз и забыться сном. Стоны и причитания богини, ее голос, полный боли и беспокойства за будущее ее детей, наводили на людей тоску и ужас. Эти слова и стоны возвещали о поджидающих род человеческий бедах и опасностях. Малиналли, точь-в-точь как Квиуакоатль, рыдала от бессилия, понимая, что не сможет защитить и сберечь то, что было посеяно ею, что являлось плодом ее трудов и усилий. Для Малиналли каждый початок был гимном жизни, плодородию, гимном богам. Что же будет с засеянным ею полем без ее ухода? Взойдут ли на нем семена? Узнать ответ на этот вопрос ей не было суждено. Начиная с этого дня ей предстояло вновь проделать уже знакомый скорбный путь, уходя от той земли, к которой она успела привязаться, которую успела полюбить. Едва узнав, чем живет и как дышит вверенный ее заботам клочок земли, она опять уходила — уходила не по своей воле. Ей вновь предстоял путь в чужие, незнакомые места. Ей вновь предстояло стать незнакомой, чужой, кого встречают если не враждебно, то холодно и равнодушно. Малиналли уже знала, что надо как можно быстрее добиться расположения новых хозяев. Нужно скорее стать своей, привычной, чтоб избежать случайного гнева и бессмысленных наказаний. Нужно быть послушной, смиренной и в то же время приветливой, но при этом смотреть во все глаза и слушать в оба уха, впитывая в себя все, что вокруг говорят, и наблюдая за всем, что вокруг происходит. Так можно скорее приноровиться, понять и почувствовать ритм жизни нового дома, сложившийся уклад и отношения между теми людьми, с которыми сведет ее судьба. Чем быстрее удастся войти в этот новый мир, стать своей на новом месте, тем скорее окружающие смогут заметить ее достоинства и, быть может, даже оценить их.

Стоило Малиналли на мгновение закрыть глаза, чтобы попытаться вздремнуть и отдохнуть хоть немного перед тяжелым днем, как внутри ее все словно обрывалось. Сон пропадал, и, открыв глаза, она снова бралась за работу, предаваясь тем временем воспоминаниям. Перед ее мысленным взором возникали столь милые сердцу картины, которые, правда, до сих пор причиняли боль. Воспоминания Малиналли уносили ее далеко в детство, и она снова и снова думала о бабушке. Смерть бабушки стала когда-то первым поворотным моментом в ее судьбе. Именно тогда жизнь Малиналли резко изменилась в первый раз.

Все доброе, теплое и нежное, что сохранилось в памяти Малиналли с младенческого возраста, было связано с бабушкой, которая так долго, столько лет ждала ее рождения. Люди говорили, что в те годы немолодая уже женщина не раз тяжело болела и, казалось, была готова проститься с жизнью. Но ей удавалось подняться на ноги, и тогда она говорила, что не может уйти из этого мира, не увидев рождения внучки и не передав ей хотя бы частицы своей души, своих знаний и мудрости. Если бы не бабушка, в детстве Малиналли не было бы ни единого светлого мгновения, не было бы в ее жизни ни тепла, ни радости. Лишь благодаря бабушке она обрела те душевные силы, что позволяли ей теперь идти по жизни и противостоять бедам и несчастьям. И все-таки… ей было страшно.