— Они для счета. В конце каждого круга будут снимать по одному шару и рыбе.

Приготовления были закончены, и рядом с организатором поднялся пышно одетый трубач, готовый дать сигнал. Шум на трибунах немедленно стих. Все лица обратились к востоку, все глаза сосредоточились на воротах шести стойл, за которыми ожидали участники гонок.

Необычайный румянец на лице свидетельствовал о том, что даже Симонид поддался общему возбуждению. Ильдерим яростно дергал бороду.

— Теперь следи за римлянином, — сказала египтянка Эсфири, которая, не слушая, закутавшись в покрывало, с колотящимся сердцем ждала появления Бен-Гура.

Коротко и резко пропела труба, стартеры — по одному на колесницу — выпрыгнули из-за колонн первого пункта, готовые прийти на помощь, если какая-то из четверок окажется неуправляемой.

Снова пропела труба, и по этому знаку привратники распахнули створки.

Первыми появились всадники — пять, поскольку Бен-Гур отказался от помощника. Веревка опустилась, пропуская их, и поднялась снова. Привратники крикнули внутрь и тут же из стойл ядрами вылетели шесть четверок; зрители поднялись на ноги, они вскакивали на скамьи и наполняли цирк и воздух над ним воплями и визгом. Наступил момент, которого ждали так долго, момент, о котором говорили и мечтали с самого объявления игр.

— Вон он, смотри! — кричала Ира, указывая на Мессалу.

— Вижу, — отвечала Эсфирь, глядя на Бен-Гура.

Покрывало было сброшено. На мгновение маленькая еврейка забыла страх. Ей стало понятно, почему мужчины, рискуя жизнью перед множеством глаз, смеются над смертью или даже вовсе забывают о ней.

Однако состязание еще не началось, участники должны были благополучно достичь веревки.

Веревка натягивалась для того, чтобы выравнять стартующих. Если кто-то врежется в нее, трудно представить, к какой мешанине людей, коней и колесниц это приведет; с другой стороны, промедливший рисковал отстать в самом начале и безусловно, терял преимущество, к которому стремились все — позицию у ограничительной стены на внутренней стороне дорожки.

Зрители прекрасно знали об этом опасном испытании; и если верно мнение Нестора, высказанное, когда он передавал вожжи своему сыну:

то они справедливо полагали, что в этом первом эпизоде должен сразу же заявить себя будущий победитель.

Перед соперниками простиралась арена, но все они стремились к веревке во-первых, и во вторых — к желанной внутренней линии. Шесть четверок неслись в одну точку, и столкновение казалось неминуемым. Но не только это. Что, если организатор, в последний момент неудовлетворенный стартом, не даст сигнал опустить веревку? Или опоздает подать сигнал?

Гонщикам нужно было преодолеть двести пятьдесят футов. Здесь требовались быстрый глаз, твердая рука и безошибочное решение. Если кто-то оглянется! задумается! упустит вожжи! А как влечет к себе переполненный балкон! Рассчитывая на естественный импульс бросить единственный взгляд — только один — ради любопытства или тщеславия, злоба незамедлительно могла бы проявить свое искусство; а дружба и любовь также могли бы оказаться столь же смертоносными, как злоба.

Четверки одновременно приблизились к веревке. Трубач возле организатора отчаянно протрубил. Его не услышали в двадцати футах, однако веревка была брошена, и едва коснулась земли, как по ней ударили копыта скакунов Мессалы. Потрясая бичом, дав вожжи, римлянин с торжествующим криком захватил стену.

— Юпитер с нами! Юпитер с нами! — орала римская партия.

Когда Мессала поворачивал, львиная голова на конце его оси поддела переднюю ногу правой пристяжной афинянина, бросив животное на коренника. Четверка смешалась. Тысячи затаили дыхание в ужасе, и лишь над консульской ложей летели крики.

— Юпитер с нами! — вопил Друз.

— Он побеждает! Юпитер с нами! — отвечали его товарищи, видя, как несется вперед Мессала.

С табличкой в руке обернулся к ним Санбалат; треск, раздавшийся внизу, не дал ему заговорить и заставил посмотреть на арену.

После того, как Мессала проехал, справа от афинянина оставался только коринфянин, и неудачник попытался вывернуть в эту сторону. Но тут проезжавший слева византиец стукнулся о его колесницу, сбив возничего с ног. Треск, крик ярости и страха, и несчастный Клеант упал под копыта собственных коней — ужасное зрелище, заставившее Эсфирь закрыть руками глаза.

Вперед пронеслись коринфянин, византиец и сидонец. Санбалат взглянул на Бен-Гура и снова повернулся к Друзу и его компании.

— Сто сестерциев на еврея! — крикнул он, обращаясь к римлянам.

— Принято! — ответил Друз.

— Еще сто на еврея! — орал Санбалат.

Похоже, его никто не слышал. Он крикнул снова, но происходящее внизу притягивало все взгляды, а взбудораженные глотки были заняты криками: «Мессала! Мессала! Юпитер с нами!»

Когда еврейка осмелилась открыть глаза, группа работников убирала обломки колесницы, другая группа уносила человека, а скамьи, занятые греками, изрыгали проклятия и молитвы о мести. Вдруг руки девушки упали; Бен-Гур, невредимый, несся в своей колеснице впереди рядом с римлянином! За ними тесной группой следовали сидонец, коринфянин и византиец.