Довольный Ильдерим согласился немедленно, Симонид же, не забывавший о делах, добавил:

— Хорошо, за это время, господин, я смогу послужить тебе. Ты говорил о наследстве Аррия. Это имущество?

— Вилла в Мизене и дома в Риме.

— Тогда я предлагаю продать недвижимость и надежно вложить деньги. Дай мне опись имущества, я оформлю бумаги и отправлю агента. Нужно опередить имперских грабителей, по крайней, мере на этот раз.

— Завтра опись будет у тебя.

— Тогда, если ни у кого нет других мнений, труд нынешней ночи сделан, — заключил Симонид.

Ильдерим, довольно расчесывая бороду, добавил:

— И сделан хорошо.

— Еще хлеба и вина, Эсфирь. Мы будем счастливы, если шейх Ильдерим останется с нами до завтра, или пока мы не надоедим ему; а ты, мой господин…

— Пусть приведут лошадей, — сказал Бен-Гур. — Я вернусь в Сад. Сейчас я могу уехать, не рискуя попасться на глаза врагу, к тому же… — он вглянул на Ильдерима, — четверка будет рада видеть меня.

На рассвете он и Малух спешились у входа в шатер.

Следующей ночью, около четырех часов, Бен-Гур стоял на террасе большого склада вместе с Эсфирью. Под ними, на пристани, бегали, носили грузы и кричали люди, чьи согбенные, напряженные фигуры в свете факелов казались работящими гениями восточных сказок. Готовилась к отправлению очередная галера. Симонид еще не вернулся из своей конторы, где отдавал приказ капитану плыть без остановок до Остии, морского порта Рима, высадить там пассажира и уже без спешки следовать до Валенсии на испанском берегу.

Пассажиром будет агент, отправляющийся распорядиться наследством дуумвира Аррия. Когда корабль отдаст швартовы и выйдет в плавание, Бен-Гур безвозвратно ступит на путь, назначенный прошлой ночью. Если он намерен расторгнуть договор с Ильдеримом, времени для этого осталось немного. Он свободен, и довольно сказать слово.

Такие мысли могли проноситься в эти минуты в его голове. Он стоял, скрестив руки и глядя на сцену внизу, как человек, спорящий сам с собой. Молодой, красивый, богатый, едва покинувший патрицианские круги Рима — нетрудно предположить, что противопоставлялось тяжелому долгу и опасному честолюбию отверженного. Нам ясны все доводы: безнадежность соперничества с цезарем, неуверенность во всем, связанным с Царем и его пришествием; комфорт, почести, положение, покупаемые без труда, как товар на рынке; и сильнее всего — чувство заново обретенного дома и друзей, чье общество сделает дом приятным. Только те, кто долго бывал бесприютен, знают силу последнего соблазна.

Добавим, что миру, всегда нашептывающему слабым: «Постой, успокойся,» — помогала сейчас стоящая рядом с Бен-Гуром.

— Ты бывала в Риме? — спросил он.

— Нет, — ответила Эсфирь.

— Хотела бы поехать?

— Не думаю.

— Почему?

— Я боюсь Рима, — отвечала она дрогнувшим голосом.

Он взглянул — а точнее, опустил глаза на нее, потому что рядом с ним девушка казалась не больше ребенка. В мерцающем свете, он не различал лица, даже силуэт размывали тени. Он вспомнил Тирзу и почувствовал внезапный прилив нежности — точно так же стояла с ним на крыше потерянная сестра в утро перед случаем с Гратусом. Бедная Тирза! Где она сейчас? Эсфирь находилась в выгодном положении. Пусть не как к сестре, но он никогда не сможет относиться к ней, как к рабыне; а то, что она — рабыня делает его только более внимательным и чутким.

— Я не могу думать о Риме, — продолжала она, овладев голосом, — как о городе дворцов и храмов, наполненном людьми; для меня это монстр, завладевший одной из прекраснейших земель и лежащий на ней, высасывая соки — монстр, которому невозможно сопротивляться, хищник, пьяный от крови. Зачем…

Она запнулась, опустила глаза, остановилась.

— Продолжай, — ободряюще сказал Бен-Гур.

Она придвинулась ближе, снова подняла глаза и сказала:

— Зачем ты делаешь его своим врагом? Почему не жить с ним в мире? Ты много страдал, но выдержал испытания. Скорбь сократила твою молодость, так неужели ты должен посвятить ей всю жизнь без остатка?

Казалось, девичье лицо светлеет и приближается. Он склонился и тихо спросил:

— Что бы ты хотела, Эсфирь?

Мгновение она колебалась, потом спросила в ответ:

— Твоя собственность близ Рима, это дом?

— Да.

— Красивый?

— Прекрасный. Дворец среди садов, фонтаны, укромные уголки, холмы, увитые виноградом и такие высокие, что с них видны Неаполь и Везувий, синий морской простор в белых точках парусов. По соседству находится летняя резиденция цезаря, но в Риме говорят, что вилла Аррия лучше.

— А жизнь там спокойная?

— Нигде нет таких спокойных солнечных дней и лунных ночей, разве что приедут гости. Теперь, когда старый владелец умер, а я здесь, ничто не нарушает тишину — ничто, кроме шепота слуг, пересвиста птиц да журчания фонтанов; там не бывает перемен, только старые цветы увядают и теряют лепестки, а новые наливаются бутонами и расцветают, да солнечный свет сменяется легкой тенью, когда по небу пробегает облачко. Эта жизнь, Эсфирь, была для меня слишком спокойной. Мне не давало покоя чувство, что я, которому так много нужно сделать, впадаю в ленивые привычки, связываю себя шелковыми цепями и через какое-то время — не слишком долгое — умру, не сделав ничего.