Но у Вана Тигра остался его верный человек; он следил за своим старым господином, и заметив, что по ночам он сидит в раздумьи над жаровней, а днем не обращает внимания на своих солдат и позволяет им бездельничать, верный человек, не говоря лишних слов, принес ему кувшин горячего, крепкого вина и соленых закусок для возбуждения жажды и уговорил его дать себе покой. И немного спустя Ван Тигр очнулся от забытья и выпил, потом выпил еще, ему стало легче и захотелось спать. И выпив вина, он подумал перед тем, как заснуть:

«Что же, у меня есть сын, и чего я не успею сделать при жизни, то сделает он».

Этой зимой Ван Тигр, сам того не замечая, привык пить вино, и пил его больше, чем когда бы то ни было, а верный человек, который его любил, очень этим утешался. Если Ван Тигр иной раз отталкивал кувшин, старик ласково уговаривал его:

— Пей, господин мой, — каждый человек должен иметь какое-нибудь утешение на старости лет и какую-нибудь маленькую радость, а ты слишком суров к самому себе.

И Ван Тигр пил в угоду ему, желая показать, что он его ценит. После этого он мог спать даже в эту одинокую зиму, потому что ему становилось легче, и, напившись вина, он снова горячо верил в сына и забывал о том, что между ними были нелады. В те дни Вану Тигру не приходило в голову, что у сына могли быть другие замыслы, чем у него, и жил ожиданием весны.

Но вот пришла ночь задолго до наступления весны, и в эту ночь Ван Тигр сидел в своей комнате, согревшийся и полусонный; вино в кувшине остывало на столике возле него, и даже меч свой он отстегнул и положил на столик рядом с кувшином.

Вдруг в глубокой тишине зимней ночи ему послышалось, что во двор ворвался конский топот и шум солдатских шагов, потом все стихло. Он приподнялся, опираясь на ручки кресла, не зная, чьи это могли быть солдаты, и даже подумал, не приснилось ли это ему. Он еще не успел двинуться с места, как вбежал телохранитель, радостно крича:

— Маленький генерал здесь!

Ван Тигр много выпил в эту ночь, потому что было холодно, и не сразу мог притти в себя, и, проведя рукой по губам, он пробормотал:

— Во сне мне показалось, что это неприятель!

Он стряхнул с себя дремоту, встал и вышел во двор через большие ворота. Было светло от множеств факелов в руках солдат, и в этом светлом круге он увидел своего сына. Юноша, соскочив с коня, стоял в ожидании и, завидев отца, поклонился, бросив на него странный, почти враждебный взгляд. Ван Тигр вздрогнул от холода и, запахнувшись плотнее, изумленно спросил сына:

— Где же твой воспитатель и почему ты здесь, сын мой?

Юноша ответил, едва шевеля губами:

— Мы разошлись. Я ушел от него.

Тогда Ван Тигр очнулся от своего изумления и понял, что тут есть что-то неладное, о чем нельзя говорить перед этими простыми солдатами, которые толпятся вокруг, готовые слушать их ссору, и, повернувшись, он приказал сыну следовать за собой. Они пошли в комнату Вана Тигра, и Ван Тигр велел всем выйти и остался с сыном один. Но он не сел, и сын его стоял перед ним, Ван Тигр оглядывал его с головы до ног, словно никогда не видел этого юношу, который был его сыном. Наконец он сказал с расстановкой:

— Какая это на тебе форма?

И сын, подняв голову, ответил спокойно и упрямо:

— Это форма новой революционной армии.

Он провел языком по губам и стоял в ожидании перед отцом.

В эту минуту Ван Тигр понял, что сделал его сын и кем он стал теперь, понял, что это форма южной армии и новой войны, о которой он слышал, и крикнул:

— Это армия моих врагов!

Он опустился в кресло, потому что дыхание перехватило у него в груди и он задыхался. Он сел, чувствуя, что старый его гнев поднимается в нем, чего не бывало с тех пор, как он убил шестерых солдат. Он схватил свой острый и тонкий меч со стола и крикнул громовым голосом:

— Ты мой враг, я убью тебя, сын мой!

Он тяжело дышал, потому что гнев охватил его с небывалой силой, подкравшись к нему быстро и неожиданно; и ему стало нехорошо, и он задыхался, сам не сознавая, что задыхается.

Но молодой человек не отступил, как делал, бывало, в детстве. Нет, он стоял спокойно и упрямо и, схватившись обеими руками за воротник, распахнул куртку и обнажил свою грудь перед отцом. Потом он заговорил с глубокой горечью в голосе:

— Я знал, что ты захочешь убить меня, — это твое старое и единственное средство.