Мемфивосфею было пять лет, когда его дед и отец геройски пали у горы Гелвуи. Когда весть об их гибели и стремительном наступлении филистимлян докатилась до дворца Саула в Гиве, нянька Мемфивосфея в истерике схватила мальчика на руки и бросилась бежать. Но в этой спешке, спускаясь с лестницы, она упала и уронила ребенка, да так, что у мальчика случился перелом обеих ног. Лекаря, который мог бы наложить повязку и проследить, чтобы у сына принца правильно срослись кости, не нашлось, и Мемфивосфей на всю жизнь остался колченогим. Это лишало его права на трон, хотя он и являлся прямым потомком царя — согласно Пятикнижию, царь не может иметь какого-либо физического недостатка, а тем более быть инвалидом. В последующие годы Мемфивосфей рос при дворе своего дяди Иевосфея, который, видимо, любил племянника и заботился о нем.

Когда из дворца Иевосфея начали разбегаться слуги, два бывших офицера его армии братья Рехав и Баана решили, что пробил час, когда они могут расправиться с Иевосфеем и в одночасье завоевать расположение Давида. О том, кем были эти братья, между комментаторами идет ожесточенный спор. Библия говорит, что они были «беэрофянами» («бэйротянами») — жителями хивийского города Беэрофа, располагавшегося в земле колена Вениамина, однако по национальности они были гивонитянами, то есть происходили из Гивона — города, находившегося рядом с уничтоженным Саулом городом священником Новом. Приказ Саула уничтожить всех жителей Нова включал и живших там гивонитян, а кроме того, ударил и по жившим в округе их соплеменникам, существовавшим за счет продажи различных товаров и обслуживания жителей Нова. Так началась смертельная ненависть жителей Гивона к дому Саула, и когда Иевосфей взошел на престол, братья Рехав и Баана попытались организовать на него покушение. Однако их заговор был раскрыт, и им пришлось бежать к филистимлянам. Теперь, узнав о начавшейся смуте, они вернулись в родные места, чтобы свершить задуманное.

Заметив, что возле дворца Иевосфея собралась большая группа торговцев зерном, братья присоединились к ним и таким образом, не замеченные стражниками, проникли во дворец. Здесь Рехав и Баана вошли в покои Иевосфея, решившего немного вздремнуть после обеда, и ударами меча в живот умертвили его. Затем они отрезали голову уже мертвого царя и, выйдя из дворца, поспешили в Хеврон, преодолев за ночь дорогу от Маханаима до столицы Давида.

«И принесли голову Ишбошета к Давиду в Хеврон. И сказали царю: вот голова Ишбошета, сына Шаула, врага твоего, который домогался жизни твоей; а ныне доставил Господь господину моему царю отмщение Шаулу и потомству его…» (И Сам. 4:8).

Не исключено, что какой-нибудь другой владыка и в самом деле наградил бы братьев. Другой — но не Давид, который порой проявлял страшную жестокость, но при этом никогда не преступал через некие неписаные законы чести и, более того, считал тех, кто преступает эти законы, мерзкими людьми.

В ужасе взирал Давид на бескровное мертвое лицо Иевосфея. Да, тот был никуда негодным воином и правителем, но, мягкий и безвольный, он никому не сделал зла и уж точно не был злодеем. У Давида и в мыслях не было казнить Иевосфея — он планировал отправить его в своего рода почетную ссылку, может быть, даже оставив в том же дворце в Маханаиме, просто назначив новую столицу царства.

То, что эти двое рассчитывали, что, принеся голову Иевосфея Давиду, они будут вознаграждены, означало лишь, что они видят в Давиде злопамятного и беспринципного деспота, готового на все ради власти. И мысль эта привела Давида в такую ярость, что он пошел на беспримерную жестокость: велел четвертовать убийц Иевосфея.

«Что если известившего меня, сказавшего «Вот умер Шаул» и считавшего себя благовестником, я схватил и убил его в Циклаге, вместо того, чтобы наградить его, то тем паче теперь, когда люди-злодеи убили человека невинного в доме его на постели его, неужели я не взыщу с вас за кровь его и не истреблю вас с земли?» (II Сам. 4:9— 12) — так объяснил Давид свое решение братьям-цареубийцам, после чего их подвергли страшным пыткам, затем отсекли поочередно руки и ноги и, наконец, умертвив, повесили их изувеченные тела возле Хевронского пруда. Голову же Иевосфея Давид тем временем с царскими почестями похоронил в гробнице, устроенной им для Авенира.

Анализируя все эти события, как всегда скептичный Закович считает, что Иоав убил Авенира отнюдь не только из мести за брата. Уяснив из слов Давида, к чему все клонится, он поспешил избавиться от того, кто мог быть назначен на столь вожделенное им место главнокомандующего объединенной армией израильтян.

Но ведь Давид и в самом деле мог хотя бы попытаться помешать Иоаву свершить задуманное — задержать его во дворце, послать за ним соглядатаев, чтобы те следили за каждым его шагом и, по меньшей мере, предупредили Авенира о грозящей ему опасности. Давид все это мог, но ничего не сделал. Может быть, потому, что на самом деле его вполне устраивал такой ход событий и ему совсем не хотелось иметь в качестве военачальника амбициозного и импульсивного Авенира: лучше уж пусть будет Иоав — какой-никакой, а свой, племянник.

Да и с Иевосфеем, считает Закович, Давиду каким-то странным образом повезло: ведь пока Иевосфей был жив, он в любом случае мог претендовать на престол. А тут эта проблема решилась сама собой: Иевосфей был убит злодеями, злодеи казнены — и народ снова славит царя за благородство и справедливый суд!

«Уж как-то слишком везло Давиду в те дни, и не стояло ли за всем этим нечто большее, чем везение, — изощренный ум и железная воля человека, окончательно превратившегося из простого пастуха в типичного восточного правителя, беспощадного и умеющего закручивать хитроумные интриги?» — вот вопрос, который волнует Заковича, да и целый ряд других исследователей.

Однако если Давид и превращался в восточного правителя, то никак не обычного, а подлинно великого, которому еще предстояло удивить многих своих друзей и врагов.

Наблюдая за тем, как в Хеврон съезжаются представители всех колен Израиля, как первосвященник Авиафар готовился к принесению торжественных жертв и помазанию его на царство, Давид пребывал в легкой эйфории — сбывались самые смелые пророчества, самые дерзкие его мечты. Он становился подлинным вождем, пастырем своего народа и чувствовал, как его захлестывает любовь к этому народу, желание сделать счастливым самого последнего его бедняка.