Я закрываю глаза и, замирая, ощущаю, что грядет нечто особенное. Все прошедшие годы были только томительным ожиданием этого момента. Он что-то говорит, но слова становятся чужими, такими грубыми и лишенными смысла. Они не нужны. Ни сейчас, ни потом. Я хочу большего — эта фраза бьется в голове, вторя сердечному ритму.

Мир останавливается как на статичном снимке. Часы перестают отсчитывать время, ветер, склонивший ветви деревьев, удерживает их в том же положении, лунные дорожки замерзают, становясь непроницаемыми. Можно разглядеть каждую деталь, каждую песчинку, даже воздух обретает свою форму.

На меня снисходит прозрение. Всего на какой-то миг, но этого оказывается достаточно. Я понимаю, что стою в каком-то парке, что прижимаюсь к незнакомцу, что рядом никого нет. Это рождает страх, такой дикий и бесчеловечный, что у меня перехватывает дыхание. Разум трубит об опасности, но слишком поздно. Времени больше нет, а значит, нет и спасения. Я понимаю, что не успею ни закричать, ни дернуться, ни оттолкнуть его. Этого хватает только на болезненное осознание и резкий скачок адреналина. Дальше была только боль.

Она оглушила меня, обездвижила, ядом пробегая по венам. Я пытаюсь закричать, но горло сдавило, выпуская наружу только жалобный всхлип. Рот наполняется солью со странным металлическим привкусом. Но мне уже нет до этого дела. Я бьюсь в страшной агонии, пока боль проносится по телу, разрушая все преграды. Она повсюду, холодная и горячая, острая и тупая, безжалостная и милосердная. Никто никогда не рассказывал, что ей удается быть такой разной, но в тоже время всепоглощающей. Боль съедает меня изнутри, снова и снова. Я больше не хочу существовать. Последняя вспышка и мой мир обретает покой, окрашиваясь в непроглядную темноту.

03.02

Кто-то тряс мое тело, вызывая только острый приступ тошноты. Я с трудом открываю глаза и в первое время ничего не вижу, боясь, что зрение покинуло меня навсегда. Но оно возвращается, постепенно очерчивая одну деталь за другой. Надо мной склонились Лиза и Инна, их лица кажутся мне комичными, обезображенными испугом — огромные глаза, взлетевшие на лоб брови, приоткрытые губы, дергающиеся в нервном тике лицевые мышцы. Я даже пытаюсь рассмеяться, но меня душит кашель.

Они помогают мне перевернуться и приподняться, облокотившись на локти. Земля так близко, что ее резкий запах щекочет мои ноздри. Взгляд падает на часы, и я понимаю, что слишком долго лежу здесь. Достаточно, чтобы замерзнуть. Холод успел проникнуть под кожу, вызывая легкую дрожь.

— Ну ты даешь, — сказала Лиза, поддерживая мои волосы, пока я откашливалась. — Что на тебя нашло? Какого черта ты пошла с этим уродом?

— С каким уродом? — В голове царил полнейший хаос, воспоминания кружились, сплетаясь в один огромный клубок, не давая ни на чем толком сосредоточиться. Черт, сколько же я выпила?

— Э, подруга, да ты в стельку, вроде и пила немного. Он тебе ничего запретного не предлагал?

Я морщусь, наконец припоминая высокого брюнета, его лицо постоянно остается в тени, словно он прятал его от меня. Это походит на кинофильм, пленка которого пострадала от времени, только рваные выцветшие кадры, без звука и лишенные всякого смысла. Почему именно сегодня спиртное решило сбить меня с ног. Каких-то три коктейля и я уже валяюсь в грязи с ужасающей болью в висках. Полная амнезия не так уж и плохо в такой ситуации.

— Как же мне плохо…

— Господи, да ты поранилась, — воскликнула Инна, касаясь моей шеи.

— Наверное, когда падала. Ты нас напугала, подруга. Мы пошли за тобой и видим, как тебя к дереву прижимает этот ублюдок. Он пытался тебя изнасиловать?

— Это было страшно. Тебя словно к электровольтным проводам подключили, ты вся так тряслась под ним.

— Не помню, — простонала я, чувствуя, как ломит каждый сустав, каждую косточку. Видимо, падение не прошло для меня бесследно. На шее осталась глубокая царапина, которая до сих пор кровоточила. На пальцах отпечатались ярко-красные пятна, выглядевшие так фальшиво, что совсем не походили на кровь. Мою кровь. — Голова раскалывается на части.

— Нечего было столько пить.

— Я не пила.

— Ну конечно, нормальный человек не пошел бы с первым встречным лизаться под деревом, — проворчала подруга, вместе с Инной помогая мне подняться.

Боль врезалась в мое тело с мощью многотонного грузовика. Я пошатнулась, полностью опершись на девчонок. В глазах потемнело, и мне с трудом удалось остаться в сознании. Это похмелье оказалось худшим из всех.

— Потащили ее в машину.

— Мне нельзя домой в таком виде. — Мысли путались, но я точно знала, что мама сотрет меня в порошок, увидев дочь в невменяемом состоянии. — Я еще хочу жить.