Июнь 858 года от основания Рима

Рим

К канун нон июня [75] император Траян покидал Рим. Он не спешил, никакой торопливости – сначала он проедет Аппиевой дорогой до Брундизия, а там сядет на корабль – и прибудет в Дуррес. Потом – Эгнациева дорога, что пересекает Иллирию, Македонию и Фракию. Император будет по пути принимать по дороге делегации знатных граждан, обсуждать с наместниками детали грядущей войны. Его путешествие будет неспешным, и до Дробеты Траян доберется не раньше августа, приведя с собой свежие войска и многочисленную свиту.

Плиний, старательно отделавший свою речь, произнесенную три года назад, изрядно дополненную и уже много раз читанную – настолько часто, что многие уже знали кое-какие рубрики наизусть, – преподнес императору свиток в золоченом футляре, видимо, в надежде, что где-нибудь на берегах Бистры император перечитает излюбленные фразы и вспомнит доброго Плиния.

Адриан, назначенный легатом Первого легиона Минервы, уезжал на лимес вместе с императором. А вот центурион Декстр остался в Риме.

Накануне отъезда Декстр имел разговор с Адрианом – наедине. Они опять прохаживались по гипподрому – на этот раз цветущему, полному ароматов наступившего лета.

– Мы не успели… – только и сказал Адриан. Он был мрачен и мыслями уже находился в дороге и на сражениях грядущей войны.

– Тебе нужны мальчишки или нет? – спросил Декстр напрямую. – С началом войны все изменилось. Возможно, теперь они просто обуза.

– Траяну они точно не нужны, – заметил Адриан.

– Ты можешь восстановить царство спустя десять лет… и двадцать лет спустя – тоже. Никто не знает, что его ждет через двадцать лет. – Декстр, разумеется, заметил снисходительную улыбку, скользнувшую по губам племянника императора, но ничего не сказал по этому поводу.

– Что ты планируешь сделать?

– Отправить их в загородное поместье. Летом мальчишкам нечего делать в Риме.

– Боишься лихорадки?

– Как и все.

– Перевези их в поместье, – после паузы сказал Адриан. – Надеюсь, ты умеешь дрессировать волков.

Консул-суффект Афраний Декстр за ночь несколько раз вставал – сказывались годы, обилие жирной и острой пищи. Обычно он не посещал латрины – мальчишка-раб, спавший под дверью хозяйской спальни, тут же вскакивал, разбуженный зычным призывом хозяина, врывался в комнату и подносил хозяину горшок для урины.

Но в этот раз мальчишка на зов не явился. Афраний поднялся, кряхтя. Распахнул дверь. Узкая подстилка мальчишки пустовала. Это так поразило Афрания, что он несколько мгновений тупо пялился на жалкое рабское «ложе». Потрескивал, угасая, огонек в масляной лампе: Афраний любил, чтобы после захода солнца во всех комнатах горели светильники, – а чтобы не случился пожар, повсюду дежурили рабы. Другой обязанности у этих домашних пожарных не было – в дневное время они спали, ночью таращили глаза.

Но сейчас и караульщик куда-то исчез.

Тут Афранию послышались голоса: то ли в перистиле, то ли в таблинии спорили – спорящих было двое, и голоса принадлежали мужчине и женщине. Афраний вышел из спальни. Но никого ни в таблинии, ни в перистиле не нашел – даже своей домашней стражи. Лишь два светильника горели, остальные погасли. Он заглянул в триклиний. Пусто. На мозаичном полу столовой – черепки кувшина и разлитое вино – лужа в неверном свете масляных ламп казалась черной.

Афраний наклонился, тронул пальцем лужу, облизал.

– Фалернское вино! – воскликнул гневно. – Настоящее фалернское вино, не разбавленное. Придурки! – заорал он. – Чтоб вам всем заболеть! Чтоб сдохнуть от гнойных язв! Кто разлил мое вино?! Знаете, сколько я плачу за амфору этого вина! Кучу серебра! А какой-то придурок разливает мое вино!

Он вышел из триклиния и направился в латрины – терпеть дольше не было сил.

– Я плачу кучу серебра, а эти бездельники жрут, пьют и разливают мое вино.

Опять он не встретил караульщиков.

– Сейчас, – пробормотал он, толкая дверь в латрины, – я пойду и разбужу этих ожиревших лентяев. Завтра всех будут пороть. Всех – точно – будут пороть.

В латринах на мраморном стульчаке сидела женщина. В одной коротенькой тунике, босиком. Та самая наглая сучка, что теперь прислуживала Зинте и которая – как доносили хозяину рабы наперебой – ублажала в постели его наглого сына-центуриона.

– Пошла вон, – буркнул Афраний, усаживаясь на мраморное сиденье.

– Не могу, господин, – отвечала нахалка. – Никак не могу пока встать.