Он сам направился в сортир, не крадучись и не прячась. Встал возле стены, снял с себя ремень и намотал его на руку.

Сопротивление носило символический характер, и продержался он всего секунд пять, но сам факт участия в битве в качестве агрессора доставлял ему тихую радость. Рёбра срастутся, и зубы новые вылезут. Мёртвым солдатам Аллаха гарантировано место в раю, покалеченным — право на чудесное исцеление.

Кафельный пол принял его в свои объятья, как трепетная невеста жениха, и Михеев неожиданно кончил, освобождаясь от груза, который таскал на себе все эти дни.

Муть, которая бывает на лобовом стекле при неработающих дворниках, плыла перед глазами. Но Михеев точно знал, что никакого стекла нет. Просто он приходил в себя, пытаясь раздвинуть узкие щели между ресницами. Мышцы век плохо справлялись с этой задачей, пришлось помогать им руками.

Когда туман рассеялся до минимальной плотности, в нём проявился белый потолок и булькающая капельница — явный перебор, если учесть, что даже обычные синяки не поощрялись командованием. Придётся врать, как он свалился с крыши, куда залез, чтобы поправить черепицу. Объяснять, почему следы падения равномерно распределены по всему телу. Ничего не поделаешь — не записываться же в стукачи. Это последняя ступень падения честного солдата.

Первым узрел пробуждение больного санитар. Во взгляде его сквозил нескрываемый интерес, который боролся с обязанностью бежать на доклад. Победило любопытство. Михеев дал пощупать пульс и в благодарность сообщил про крышу, после чего лишился персонального ухода.

Врач заглянул на минуту, но к больному не прикасался. Его сменил толстый майор с прокурорскими лычками. Тот самый. Трудно сказать, насколько маленькими были интервалы между всеми перечисленными событиями — время из непрерывного превратилось в дискретное.

– Отличная работа!
– заочно похвалил майор «дедов».
– Значит, не я один заподозрил тебя в лжесвидетельстве. Но это так, лирика. А перейдём-ка мы с тобой к официальной части. Знаешь, чем она продуктивнее? Тем, что за каждое сказанное слово ты, паршивец, будешь нести ответственность согласно наших мудрых законов. Расклад ясен? Если не можешь говорить, моргни.

Михеев из вредности хотел щегольнуть прекрасной дикцией, но почему-то не сработало. Заклинили какие-то механизмы, приводящие в движение челюсть. А там может ещё выясниться, что и с языком не всё в порядке. Так что, пожалуй, действительно выпендриваться не стоит.

Он кивнул.

– Принимая во внимание твоё жалкое состояние, я готов облегчить тебе не только участь, но и саму процедуру. Я буду говорить, а ты моргай. Потом получишь бумажку на подпись. Уж этого мы от тебя добьёмся. Итак.

Даже интересно, что они на самом деле пронюхали.

– Сержант Ивашкин никуда не убегал и вообще не покидал пределов части. Ставить галочку?

Майор удобно расположился на стуле с планшетом на коленях и действительно собирался что-то там отмечать. Михеев не шевельнулся.

– Между сержантом Ивашкиным и рядовым Михеевым произошла ссора на почве неуставных отношений.

Напрасная пауза.

– Рядовой Михеев, находясь в состоянии аффекта (оцени), причинил тяжкие телесные повреждения сержанту Ивашкину, в результате чего тот скоропостижно скончался.

Отрезок тишины длиною в целую папиросу.

– Чтобы скрыть содеянное и тем самым уйти от наказания, рядовой Михеев торжественно предал тело убитого земле. Обряд продолжался несколько тревожных ночей. Собственно, вопрос-то у меня всего лишь один: где именно?

Версия, озвученная прокурором, больно ранила Михеева убогостью сюжета. Гораздо больнее, чем дедовские кулаки. Как будто обвинили его в подсматривании за девочками через дырочку, тогда как на самом деле они по обоюдному согласию играли в «успей спасти от карандаша глаз», тренируя реакцию.

– Требую адвоката, - прошептал Михеев, чтобы забить последний гвоздь в гроб выигранного поединка.

Майор удивился.

– Ты поправляйся, потому что в таком виде в здание трибунала тебя не пустят. На вот.
– Он положил на тумбочку одинокий, начавший чернеть банан.

Гримёр трудился в поте лица. Он протёр остриженный наголо череп Михеева какой-то приятно пахнущей жидкостью и стал наносить клей изящной тонкой кисточкой.

– Не беспокоит?
– уточнил он мимоходом.

Михеев показал одними лишь глазами, что всё в порядке, так как боялся случайным неловким движением помешать ювелирной работе мастера.

Дав клею подсохнуть, гримёр наложил парик и ловкими пальцами прижал его в нескольких местах, фиксируя. Мальчишка, ещё мгновенье назад смотревший из зеркала, исчез, а вместо него в кресле оказался молодой мужчина с ясным умным взглядом, волевым подбородком и едва заметным шрамом в левом уголке рта.