Поэтому Михеев решил не высовываться до поры до времени и вести наблюдение на расстоянии, прячась в подлеске, который рос по краю луга. При таком раскладе передвигаться шпунеру было, конечно, легче, но он и не мчался на полной скорости, будучи уверенным в том, что здесь совершенно один.

Километров пять они двигались параллельно друг другу, не нарушая паритета. Но терпение Михеева и его тонкий расчёт принесли, наконец, ожидаемые плоды. Шпунер свернул с намеченного пути и приблизился к лесной полосе. Славно!

Охотник бережно натянул лук и выпустил стрелу так, чтобы она упала прямо перед жертвой. Они любопытные, должен клюнуть. Наконечник был холостым, обёрнутым в цветной поролоновый шарик.

Шпунер замер при виде стрелы, вытянув длинную морщинистую шею. Посмотрел по сторонам. Но где ему! Камуфляжную робу карабинера не так-то просто разглядеть среди кустарника. Сделал осторожный шаг вперёд. Другой, третий...

Когда между ними оставалось метров десять, Михеев тихонько передёрнул затвор и выстрелил от живота, не целясь.

Кровь хлынула из простреленного горла. Шпунер завалился на спину, хватая беспомощными руками воздух. Михеев поставил сапог на грудь поверженному.

– Ну, что, сволочь? Добегался?

Он провёл короткое интервью, получив ответы на интересовавшие его вопросы: о численности отряда, его дислокации, ближайших планах. Шпунеры — сносные воины, но герои из них никакие. Контрольным зарядом отстрелил пленнику яйца. Тот дёрнулся в последний раз и замер.

Ещё час занял у Михеева, чтобы сочинить эпитафию, освежевать тушу и развесить куски мяса по веткам, как того требовал закон. Голову он положил в сумку для трофеев, висевшую на плече. Он успеет к рассвету добраться до указанного шпунером места. А там скучно не будет.

Особого желания разговаривать не испытывал ни тот, ни другой. Михеев, поглощённый открытыми в себе новыми свойствами, не дозрел до того, чтобы высказаться о них вслух. Ивашкин берёг силы.

– Неблагодарный ты, сержант. Я, помню, кроликам траву носил в клетку, так они, знаешь, как меня встречали? А от тебя слова хорошего не услышишь.

– Так то кролики.

– Считаешь себя более утончённым?

– Ну, типа, да.

Ивашкин захлебнулся кашлем и, когда приступ прошёл, не возобновил сам диалога.

– Друзья твои меня донимают. Подозревают во вранье.

– Правда?

– Обидно. Когда просто так бьют, болят только кости. А когда с умыслом — всё остальное. Но мы ведь не собираемся по этому поводу раскисать?

– Стопудово.

– Я вот подумываю, не учудить ли мне какой-нибудь гадости. В караул через неделю. «Калаш» выдадут. Устроим зарницу.

– А патроны?

– Да, тут ты прав. На рынок придётся сбегать, а увольнения пока отменены. Из-за тебя, между прочим. С другой стороны, они же не могут знать наверняка, что я пустой. В штаны наложат по-любому. Уже радость.

– Сочувствую.

– Не, это я, как представлю, что ты тут целыми днями один, начинаю волноваться. Ты, кстати, чем занимаешься в свободное время? Онанируешь?

– Стихи пишу.

Михеев картинно поперхнулся.

– А-а-фигеть! Почитай, а?

– Думаешь, стоит?

– К гадалке не ходи.

– Ну, слушай.

Есть люди, которые ходят пешком,

у них две руки и одна голова.

– Чего замолчал?

– Это всё.

– Всё? Не закончил?

– Закончил. Нравится?

– По-моему неплохо. Только суть я не совсем уловил. Понимаешь, стихи — это не моё. В школе их назубрился. Тошнит. Лермонтов этот, Пушкин. Дуэли, женщины. Бенкендорф опять же. Одно помню достойное произведение. Там мужик в горящий дом залез и вытащил из огня красавицу. Трудно было, но он справился. Сам весь обгорел, ноги лишился. Ему героя дали, а ей — мужа... Да ты не слушаешь меня. Эй, сержант!

Михеев замер у дыры, потому что снаружи послышались шаги и голоса. Уловив несколько фраз, он понял, что пришли по его душу.

– Где?

– Да где-то здесь. Сюда он поковылял.

– Тупик. Ну-ка осмотри забор.

Ботинки принялись бить по доскам, проверяя их на вшивость. Михеев ухватился обеими руками за низ доски, служившей лазом, и привалил к ней голову. Неизбежный удар пришёлся по оттопыренному мизинцу. Боль вскипела и улеглась, но рот солдата оставался надёжно на замке.

– Нет ничего.

– Сука! Убью!

Шаги удалились, но Михеев выждал ещё минут двадцать для верности. Он не надеялся уйти от наказания, лишь хотел сохранить свою тайну нетронутой.