— Но ты же признала, что пошла в медицинское только из-за отца?

— Как я могла это признать? — оскорбилась она. — Я даже на ваш вопрос не успела ответить.

— Скажите, пожалуйста! — саркастически воскликнул Григорий Семенович. — Какое странное стечение обстоятельств — отец болен, а дочка пошла в медицинское.

Он хмыкнул. Он все еще не верил ей.

Она подняла на него ясный взгляд и сказала:

— Больной Осташков поступил в клинику под Новый год, прямо из следственного изолятора. Нигде он до того не лежал, нигде не лечился. А я подавала документы в училище в июле… или даже в июне… Григорий Семенович, о каком стечении обстоятельств вы говорите? Как это за полгода я могла знать, что мой отец попадет сюда в декабре?

Он опешил.

Молодец, похвалил ее голос. Ему стало стыдно. Теперь — жди.

— Э-э… — сказал Григорий Семенович.

Он как будто что-то хотел и не решался сказать. Встал, снял очки, походил по кабинету.

— Мне не нравится эта ситуация.

— Григорий Семенович, — решилась она, — я не могу без него, мне плохо. Я хочу, чтобы он жил дома, понимаете? У меня сердце разрывается, когда я вижу его в этих коридорах.

— Вот-вот. Этим она мне и не нравится.

— Григорий Семенович, вам же все равно до пенсии рукой подать. Почему бы вам напоследок не сделать доброе дело? Я же вижу, что вы могли бы… даже хотели бы, но почему-то… Очень прошу вас! Умоляю!

Он сел, опять надел очки.

— Видишь ли, — сказал осторожно, — я не могу выписать его без визы главврача.

Она пожала плечами.

— Просто формальность…

— Нет. Емуглавврач не завизирует.

— Почему?

— Не могу тебе сказать.

— Хм. Хорошо. Но в отсутствие главврача вы тоже имеете право подписывать. Если дело только в этом…

— Не только.

— В чем же? Григорий Семенович!

— Да в том, — разозлился заведующий, — что с ним пришла оперативка. Теперь поняла?

— Какая оперативка?

— Секретная. Выписывать — нельзя.

У нее внутри будто бомба взорвалась.

— Как?! Это незаконно, незаконно!

— Да… незаконно… потому и секретная…

— И вы…

Она замолчала, глядя на него с ненавистью и презрением. Корнеевых рук дело, мелькнуло у нее в голове. Подонок… Ей нехватало слов.

— Вы же врач, — нашлась она наконец. — Вы же только что мне сказали, что медицина не может быть орудием… Или вы сексот? Как вы можете?

— Не надо так, девочка, — попросил он, — был бы сексот, вряд ли сказал бы тебе об этом… Ты еще так молода… Ты еще многого не понимаешь.

— Это гадко, — сказала она с отвращением, — я не хочу и не буду этого понимать.

— Что ж… надеюсь, тебе не придется… а мне вот…

— Но сейчас-то, — спросила она, — перед пенсией… и вообще… Сейчас-то — чего вам бояться?

Он молчал.

— Ладно, — горько бросила она, — теперь поняла…

— Стой, — сказал он и сам опять встал, вздохнул глубоко, как перед прыжком в воду, припечатал воздух кулаком и выпалил: — Твоя правда! Пошли они все!

Сел и скомандовал, глядя в никуда:

— Готовить к выписке.

— Правда? — Она обрадовалась, еще не веря тому, что происходит. — Вы серьезно?

— Куда уж серьезней, — невесело усмехнулся он, — оперативку игнорировать… да и главврача… Прежде за это бы… Но ты права, девочка! — я уж, наверно, отбоялся свое…

— И… когда?

— Принеси мне историю болезни, я посмотрю. И не забудь написать заявление… наверное, знаешь как…

— Знаю… А вдруг не успеем? Вы уйдете… а следующий завотделением…

— Успеем, — сказал Григорий Семенович.

И она пошла. Полетела на крыльях.

Она поделилась радостью с Этим. Он, простая душа, слегка опечалился, что она уедет, но в общем был явно рад за нее. Больше не с кем было делиться — а Ему скажу ночью, решила она; теперь уж можно — и нужно — сказать заранее, чтобы не получилось опять как тогда.

Но Он сказал ей первый. Тоже не стал говорить в коридорах, дождался свидания, как и она… Они спустились, легли, приласкали друг друга, а потом, когда она уже собиралась сказать, предвкушая свое торжество, Он привстал на локте, заглянул ей в лицо, насколько позволяло заоконное освещение, и непонятным тоном сказал:

— Меня собрались выписывать — знаешь?

— Знаю, — сказала она. — Батюшка!

— Да?

— Какое счастье!

Он, кажется, не разделял ее радости.

— Опять твоих рук дело?

— Батюшка! — возмущенно сказала она. — Что такое Ты говоришь! Ты же когда-нибудь должен поправиться? Ведь выписывают других!

— Что мне до других, — обронил Он, и они долго молчали. Вся ее радость исчезла неизвестно куда; она с тревогой думала, что будет делать, если Он откажется покинуть больницу.