Стихи
вернуться

Перфильев Александр Михайлович
Шрифт:

«Я вам принес последний ландыш вялый…»

Я вам принес последний ландыш вялый, Последний вздох весны, ее предсмертный стон. Я сам такой, как он, поникший и усталый, И все отвергнувший — я сам такой, как он… Я вам принес последний крик весенний, Безвестно тонущий в лазоревой дали Не трогайте моих поникших настроений — Я больше не люблю ни Солнца, ни земли…

«Треплет ветер осенний с деревьев одежду последнюю…»

В.А.М.

Треплет ветер осенний с деревьев одежду последнюю. Как стеклянный колпак, придушила небесная твердь. Мне сегодня казалось, что в церкви, за ранней обеднею Отпевали какую-то близкую смерть. За далеких и близких, больных, разлученных с любимыми Пред вратами священник смирял изможденную плоть. А в дали за престолом, окутан кадильными дымами Над Причастною Чашей склонялся Господь. И Один только ведал, что страждущим нет исцеления, А плененных судьбою, забывших к любимому путь, Никакою молитвой, ни пеньем, ни дымом курения Никому, никогда не вернуть.

Колыбельная песенка

Бусинки яркие ангельской выточки В темных небесных шелках Боженька держит на тоненькой ниточке В ласковых, теплых руках. Внемлет с высокой невидимой лесенки Старческим ухом тугим, — Так ли поют колыбельные песенки Матери детям своим. Если ж забыла пропеть колыбельную Чья-нибудь хмурая мать, — На землю бусы свои ожерельные Боженька должен ронять. Каждая бусинка — нежная песенка Вниз совершает полет, Словно незримая Божия лесенка Матери в сердце идет… Боже, не знающий чисел и времени, Ты и для нас не жалей Хмурых, усталых, без роду, без племени Горних Своих хрусталей… Бусы бросай в одинокие спальные Взрослым младенцам Своим, Мы отдадим эти бусы хрустальные, Детям чужим отдадим… Тем, кто умеет пройти по калиточке В детскую душу впотьмах, — Дороги бусы на тоненькой ниточке В ласковых Божьих руках…

«Было в комнате глухо, темно…»

Было в комнате глухо, темно… Падал снег на железный карниз. И тебя поманило окно В сумрак ночи, настойчиво вниз… Что тебе показалось в окне, Чей увидела пристальный взор? Или может быть, к синей волне Ближе путь через каменный двор? И когда я тебя от окна На руках, как ребенка, унес, Ты сказала: «Оставь, я больна, И меня освежает мороз.» Было это тогда … или, нет, Я не знаю, не помню, забыл. Не сердись, это может быть бред, Мозг случайный кошмар отразил… Только знай, через год, в этот день Так же снег разукрасит карниз, И твоя легкокрылая тень Позовет одинокого вниз… Глянет полночь в немой ворожбе, Улыбнется морозный простор, И пойму, что к далекой, к тебе — Путь один — через каменный двор…

«Случилось это так давно когда-то…»

Случилось это так давно когда-то… Был разговор необъяснимо груб, И вдруг мой лоб смущенно виновато Ты обожгла прикосновеньем губ. И сразу в сердце что-то оборвалось, И в ту минуту ясно стало мне, Что ты нарочно в чем-то сознавалась, В какой то не своей вине. Все это было так давно когда-то: Воспоминанья стерлись, может быть, — Но то, что ты совсем не виновата — Я не могу тебе простить.

«Как больную свою ошибку…»

Как больную свою ошибку, Как далекий бессвязный миф, Вспоминаю твою улыбку И дрожащий гитарный гриф. И, как рану от острой бритвы, Что в глубоком шраме жива, Вспоминаю святей молитвы Твоих грустных песен слова. Может быть, раздумье проснется И в твоем светло-синем дне, И из темных глубин колодца Встанет остро мысль обо мне. То тогда, на гитарном грифе, Отгоняя раздумья прочь, Помолись о бессвязном мифе, Отошедшем в глухую ночь.

«Мы Ясли и Крест Твой тесали…»

Мы Ясли и Крест Твой тесали, Мы рыли пещеру Твою, Рождались, Любили, Брели, Умирали, И в сумерках верили, В сумерках знали: Разбойник с Тобою в раю. О Боже! Чьи ж муки суровей — Твои, иль пространства веков? За каждую Каплю Пречистыя Крови Мы отдали много долгов: За каждую Судоргу Сдвинутой Брови Мы дали, даем и дадим еще внове Мильоны безвестных Голгоф.

Чужие очаги

Всем бродягам посвящаю

Я волк степной, отбившийся от стаи — брожу один, бродяга из бродяг, с звериною опаской избегая тех мест, где люди теплят свой очаг, и, весь насторожившись, отмечаю в степи глухой свой каждый малый шаг. Ты не дал мне, Господь, моей жаровни, куда б я мог подбросить горсть углей, чтоб сердце билось чаще и неровней и кровь переливалася алей, и не дал силы видеть хладнокровней чужой уют и жен чужих людей… Ночь трепетное кружево простерла, окутав в темный траур небосклон. Мой мозг язвят назойливые сверла: всяк должен помнить жизненный закон и беспощадно грызть другому горло за свой уют, тепло и ласку жен. И каждый зверь, и каждый твердо знает, что он — один, а все кругом — враги, и весь насторожившись, отмечает звучащие поблизости шаги. Я волк степной, глаза мои сверкают — эй, люди! Берегите очаги!