— Через неделю в Корнхолле я передам вам сына в обмен на письма.

Я говорил механически, почти не слыша самого себя.

Адель меня предала?!

Я вернулся в зал для приемов и выпил два кубка вина, чтобы заглушить свой гнев и притупить щемящее чувство отчаяния.

Меня предали!

Я стискивал зубы, но злоба росла и наполняла меня черной волной!

Я задыхался среди этих веселых танцующих господ! Рука тянулась к кинжалу на поясе. Выхватить сталь и убивать! Убивать! Я смотрел в пол, иначе, увидев Адель — я не смог бы сдержаться — и перерезал бы глотку этой лживой сучке!

Повернувшись на каблуках, я выбежал из зала во двор, потом по ступеням на стену. Вцепившись в каменный край зубца, я смотрел на город в огнях и ничего не видел. Прохладный ветер с севера овевал мой лоб, но не приносил облегчения.

«Четырнадцать слов… голос Сью был тих и печален… Четырнадцать слов, а потом твое имя…»

Я произнес эти слова и с облегчением исчез во вспышке света.

В предрассветной мгле впереди, в миле от меня, знакомые стены. Корнхоллский замок.

Тупо оглядываюсь. Вокруг засеянное поле, уже ощетинившееся ростками нового урожая. Следы огромных лап, борозды в мягкой земле как раны, нанесенные с размаху.

Я очень устал, и я хочу спать….

Но лечь здесь на поле и уснуть — настолько я еще не ослаб.

На заплетающихся ногах я иду вперед через поле к замку.

Туман в голове постепенно тает.

Я вспомнил свое имя. Но я не вспомнил, где я был и кем был. Почему я здесь?

Идти по полю нелегко. Ноги проваливаются по щиколотку. Но происходит чудо — с каждым упрямым шагом вперед мои силы крепнут и шаги удлиняются. Я иду по рыхлой земле. Шаг за шагом. На востоке за щетиной леса небо приобретает розоватый оттенок. Скоро восход. Я иду, и в пустой голове только два вопроса — Почему я здесь? Кто я?

С первыми лучами рассвета я выхожу на легкий деревянный мост над замковым рвом и, настил под моими ногами кажется до боли знакомой тропой.

Я подхожу к воротам и, вынув кинжал из ножен, стучусь в калитку рукояткой. Моя восхитительно пустая голова на этот стук внезапно отзывается нарастающим звоном, и я, закрыв глаза, растворяюсь в нем…

Я просыпаюсь от боли в голове. Под перинкой жарко, и я здорово запотел. Откидываю ее в сторону. На движение рук голова просто взрывается пульсирующим фонтаном боли. Ладони на виски. Я должен унять эту боль. Но не в силах этого сделать. Нет покалывания в пальцах! Нет никаких признаков облегчения. Я застонал.

Удивленное восклицание, топот ног, звук открываемой двери.

— Милорд пришел в себя!

И зачем так орать? Я слаб как младенец. Эта головная боль меня доконает.

Открываю глаза.

Вокруг моей постели знакомые, но озабоченные и встревоженные лица. Крейг, Жасс, Элар Тудор и наконец старина Говард.

— Приветствую, вас, сьерры! Где моя жена? И где, черт возьми, хоть какой-то лекаришка?! Надо чем-то унять головную боль….

На лицах улыбки и неподдельная тревога. Лекарь был рядом — сухой и шустрый старикашка — мэтр Мюррей. И он сам и его горькие отвары я прекрасно помнил с прошлого года. Мэтр выгнал всех из спальни и взялся за мой осмотр, дав предварительно какой-то микстуры.

— Ваше нездоровье, милорд, связано с магическим воздействием! Повреждений на теле нет. Все органы функционируют! В любом случае необходим покой, постель, теплое питье!

— Благодарю вас, мэтр. Позовите Говарда.

Старина Говард! Как я рад увидеть его лицо!

Он встал у постели в ожидании распоряжений.

— Какой сегодня день?

— Восьмой день шестой луны, милорд.

Вчера я находился в Гвинденхолле на приеме у короля Руперта, а сегодня уже в Корнхолле. Мой дракон развивает хорошую скорость!

Побывав в шкуре дракона, я, увы, опять ничего не помнил об этом. Что я натворил в Гвинденхолле? Сожрал короля и жену?

— При мне были бумаги?

— Вот они — на столе, милорд! Когда вас раздели — этот сверток выпал из камзола.

Письмо-донесение моей женушки я отложил в сторону.

Король Руперт передал мне переписку между герцогом Бронкасл и королем Конфландии Филиппом. Я бегло просмотрел бумаги.

Ублюдочный герцог продал тела моих родителей королю Филиппу. Стоимость этой сделки в письмах не указывалась, но герцог явно намекал на то, что цену стоило увеличить.