Черепашка буквально изрыта воронками от бомб. Потому, может, и не растут’ на ней, как прежде, до войны, цветы и чабрец. Запах которого кружил голову молодым девчатам, сложившим здесь свои головы; не испытавшим, наверно, ни радости любви, ни гордости материнства.

Сейчас в траншеях бывшей батареи запустение, бурьян да шастают мальчишки. И вряд ли кто из них догадывается, что здесь каждый комочек земли пропах порохом. Грустно теперь смотреть на мусор и свалки, устроенные беспамятными горожанами здесь. Где жили и маялись в траншеях милые девчушки, а некоторые приняли смерть.

Я мало что помню из той поры, когда мы жили за Черепашкой. Мне было всего два — три года. Но кое-что врезалось в память.

Помню, как мы с сестрой выглядывали маму, теснясь на подоконнике, вытягивая до хруста шеи, старались получше разглядеть дорогу, но которой мама спускалась с Кирпичного перевала. По той самой дороге, по которой потом мы ходили на огород, а теперь вот я хожу походом в прошлое. Мама носила из лесу дрова, кизил, груши; а после дождя — грибы. Эти лесные дары здорово нас выручали в те голодные 32–33–е годы.

Помню, в доме натоплено, на кухне парит выварка на плите. Дверь в большую комнату занавешена ряднушкой, чтоб тепло не утекало: мама будет купать нас.

Помню своего закадычного друга Васу. Так звали мальчика, одетого под взрослого мужичка: кафтанчик под пояс, на ногах маленькие сапожки, а на голове высокий картуз, какие носили купцы — приказчики. Отец его, уже в годах, женатый на молоденькой кацапочке, сапожничал. В маленькой полутемной передней, пропахшей кожей и сапожным варом, в углу было у него «рабочее место» — табуретка с сиденьем из переплетенных ремней и еще одна, на которой лежали инструмент, гвозди, кусочки кожи, разная разность. Мне нравился молоток с толстым пятачком на одном конце.

На стене, на гвоздике висела балалайка.

Увидев меня, дядя Гриша радушно улыбался, откладывал молоток, тянулся и снимал со стены балалайку. В это время из комнаты в переднюю выходили всегда степенный Васа и его улыбчивая молоденькая мама. Васа тотчас подбоченивался, и мы с ним делали выход камаринской. Молоденькая мама, с ямочками на щеках, звонко смеялась и хлопала в ладоши. Потом меня просили спеть. Я знал две песенки: про Шамиля и про балалаечку. Про Шамиля песенка исполнялась в сопровождении танца: я становился на колени, складывал руки на груди, бил медленно поклоны и пел:

Про балалаечку я немного переиначивал песенку. Видно, уже тогда у меня были склонности к сочинительству. Надо было петь:

Вместо «у Коли» я пел «у Васи», стремясь реалистически изображать действительность: ведь у Васи же в передней висела балалаечка…

Помню еще переполох и душевный трепет от страха, связанные с появлением в местечке огромного желтобрюха. Животное в общем-то безобидное, но малоприятное. К тому же с ним связывали пропажу кур. Думали, что желтобрюх крадет. Мужики устроили на него засаду, выследили и убили. По этому поводу вызвали из города начальство, которое приехало на подводе и увезло убитого гада. Это была огромная змея — хвост ее мощно свисал с подводы. Я хорошо помню этот мощно свисающий хвост. И еще помню, что похитителем кур оказался местный дурачок, который ловил их незаметно, потрошил в кустах, жарил на костре и ел.

Но самые яркие мои воспоминания связаны с родниками в балке. Из которых мы брали воду.

По тогдашнему моему восприятию это было далеко от дома. Надо было выйти на самый край балки, потом спуститься по крутой и, казалось, бесконечной тропинке на

дно балки, которая как бы «вытекала» из-под гор, возвышавшихся громадно. За горами, мне представлялось, был какой-то далекий, недостижимый и непостижимый, бесконечный мир. Он манил мое воображение и пугал. А через балку, на гой стороне, была усадьба лесника: дом и большой, всегда ухоженный, сад, виноградник и огород. В саду — качели. В моем представлении, там жили какие-то сказочно благополучные люди.

По дну балки текла речка; бурная, быстрая. Глядя на нее, я от страха хватался за руку мамы. Шум воды, бесконечное бурное скольжение ее по камням и скалам вызывали в душе моей представление о некой могучей силе, которая гнездится где-то там, в горах, а может, за горами. После дождя речка взбухала, бурлила, становилась еще страшнее — вода в ней делалась мутной, поток беспощадным. Она так разливалась, что правый берег ее почти достигал родников, притаившихся под скалами.

Родники были похожи на два глаза земли, устремленные в небо. Темные в непогоду и голубые в ясный день. В них всегда была прозрачная вода. Даже в долгие проливные дожди. (Нависшие над ними скалы и возвышавшийся скалистый берег отводили от них мугные потоки).

Прозрачное спокойствие воды в родниках всегда привораживало меня. Я мог часами глядеть в них. И наслаждаться бесконечной прелестью чистоты и некой непостижимой тайной. И что-то говорило мне мягкое движение родниковых ключей на дне их. Что-то я читал по ним, как глухонемой по губам собеседника. Наверно, с тех пор у меня осталась привычка смотреть собеседнику в глаза и на губы. Глазами говорит душа — самая загадочная суть человека, величайшая из тайн природы. Нет ничего более загадочного и более путающего наше воображение, чем душа человека.