Шрифт:
Хряксон, почувствовав, что девушка двигается по лестнице, тоже начал подниматься.
— Понимаешь, — обратился он к Саре, — ты должна войти в мое положение. Вообще-то я… трус, а тут еще Джареф напугал меня.
— И все-таки мне непонятно, в каком ты положении?
— В самом паршивеньком. Вот отсюда и все мое поведение. И ты бы не стала так храбриться, если б тебе хотя бы разок довелось нюхнуть этого дерьмеца из Болота Вечной Вони. Это… как тебе сказать… Это…
Тут настал черед Хряксона остановиться, чтобы справиться со своей дрожью.
— Что с вами? — спросила девушка.
— Стоит мне подумать об этом Болоте, как начинает кружиться голова.
— А что там такого? — удивилась Сара. — Вонь, — и все?
— Поверь мне, что этого достаточно. О, боже мой, но ты дождешься, ты дождешься этого, если захочешь идти дальше.
— Не понимаю, разве нельзя просто взять и зажать нос?
— Не-е-ет! — Хряксон снова затрясся, но все-таки смог двигаться дальше. — С этой вонью ничего не поделаешь. Она лезет тебе в уши. Прямо в рот. Она пролезет повсюду.
Саре показалось, что она видит уже просвет над головой, — значит, конец этой лестницы близок.
— Но самое ужасное, — продолжал Хряксон, — если на кожу попадет хотя бы капелька той грязи. Ты ни за что, НИ ЗА ЧТО не сможешь отстирать эту вонь.
Теперь Хряксон был на самом верху лестницы. Он потянулся с последней ступеньки, отодвинул задвижку и… откинул деревянную крышку люка.
Снаружи было чистейшее голубое небо. Саре показалось, она в жизни не видела ничего более прекрасного.
Смысл жизни
Сара стояла на верхней ступеньке лестницы рядом с Хряксоном, ухватившись за край люка. Она чувствовала себя так, как чувствуют люди, которые сходят на берег после долгого морского путешествия.
Перед ними был парк, где пели птицы. И со всех сторон виднелся ровно подстриженный кустарник. Садовый парк с живой изгородью, — вот это что— подумала Сара. Действительно, заросли кустов шли точно по прямым линиям, оставляя аккуратные проходы между ними, поворачивали строго под прямыми углами. А лужайка такая ровная и вылизанная, что это место походило на огромный зеленый ящик, крышкой которого было синее небо.
Но чтобы какому-то месту называться настоящим английским садовым парком, ему мало быть похожим на ящик: в нем обязательно должны быть еще и статуи.
В данном случае, по всем формальным признакам, они оказались в настоящем садовом парке: на равных расстояниях и в строгом порядке там возвышались каменные изваяния. На одних были какие-то причудливые надписи и орнаменты, на других диковинные лица. Наверно, это те самые фигли-мигли, — подумала Сара, заранее настраивая себя на неприятные встречи.
Они с Хряксоном вылезли через люк и спустились на землю. Оказалось, что их люк — это верхняя часть здоровенной вазы, расписанной узорами. А ваза стоит на мраморном столе. Как странно здесь все устроено, — подумала Сара, — совсем не по-людски. Это напоминает какой-то иностранный язык, если б в нем все слова были те же, что и в нашем, но означали бы что-то совсем другое».
Сара с удивлением посмотрела на вазу, потом на траву. И сделала по ней несколько осторожных шагов. Вполне могло оказаться, что она прошлась сейчас по чьей-то макушке.
Хряксон театральным жестом раскинул руки.
— Наконец-то мы пришли. Дальше ты пойдешь сама.
— Что?
— Хряксон ходит только досюда.
— Вы…
— Говорили ж, я не обещал тебе ничего, — он равнодушно пожал плечами.
— Но Вы…
— А ты еще сказала, что обойдешься безо всякой помощи.
— А ты — ничтожный обманщик! — Сара взорвалась. — Ты мерзкий НИЧТОЖНЫЙ обманщик!
— Я не обманщик. Я сказал, доведу тебя вперед докуда смогу. Вот это — то самое место.
— Ты лжешь. Ты трус и лгунишка и… и…
Он сердито засопел.
— Не надо меня стыдить. У меня нет гордости.
— Дохляк!
— Не смей так! — Хряксон сжал кулаки.
— Гадкий — дрянной — лживый — крохотный — врушка — дохляк!
— Я сказал, не смей так говорить!
Она наклонилась к нему и прошептала в лицо: Дохляк.
— Уххх! — Тело Хряксона напряглось, он стиснул зубы. А потом стал подпрыгивать вверх и топтать землю ногами. Потом он повалился и покатился по траве, суча кулаками по воздуху и взбрыкивая толстенькими ножками. При этом он то ли выл, то ли рычал, но слова, хоть и с трудом, но можно было иногда разобрать: