Через некоторое время прогнавший милиционера ночной врач снова выглянул и уже участливо спросил:

– Вы все еще тут? Может, вам домой поехать? Завтра поговорите с доктором.

Я ответила, что завтра может быть поздно. Он выслушал, горестно завздыхал и пошел спрашивать у кого-то, можно ли меня пропустить.

Вернулся через пару минут с деловым и довольным видом и сказал:

– Все нормально, ответили: Бог с ней, пусть проходит, жалко, что ли. Сколько времени вам на это надо?

– Четыре минуты, – прикинула я, сжимая в кармане листок со словами, продиктованными батюшкой.

– Хорошо, договорились, только четыре минуты. Помните, вы мне обещали!

Мы быстро пошли с ним по пустынному коридору с ровным светом к палате, на ходу он прилаживал на меня белую простыню.

Никогда мне не могло прийти в голову, что на полном серьезе, перед лицом смерти я буду крестить человека. И этим человеком будет мой муж. Жизнь очень непредсказуема.

Дни, проведенные в больнице в надежде на чудо, сильно изменили меня. Я очень остро ощутила, что с верой жить легче. Проще проживать каждый конкретный момент выпавших тебе испытаний.

Словно невидимые крылья расправлялись внутри, бились и смешивали воедино ужас, усталость, тоску, отчаяние, надежду и веру. Когда опускались руки и уже не было сил, я вдруг испытывала такой духовный подъем и просветление, что казалось – все по плечу.

Из углубления в стене на меня смотрели с икон Ксения и Серафим, с фотографии на тумбочке смотрел Медведь – другой, прошлый, улыбающийся. На тумбочку рядом с ним, здоровым и сильным, я положила бумажку со словами.

Я волновалась, руки тряслись. Капли воды падали на пол рядом с кроватью.

– Теперь ты крещеный, Медведь, – сказала я ему на прощание и положила на голую грудь деревянный крестик.

Ровно четыре минуты.

Не бывает атеистов в палатах реанимации.

Как только я закончила, заметила двух врачей, только что вошедших в палату. Они стояли в стороне и оглядывались на меня. Подумав, что это посреди ночи нагрянуло больничное начальство и сейчас влетит пропустившему меня доктору, я прибавила шагу и на цыпочках выбежала в коридор. Там я рассчитывала набрать скорость и исчезнуть, но была остановлена криками:

– Подождите! Подождите!

За мной из палаты выбежали врачи.

– Постойте! Я – нейрохирург, – представился один из них, очень высокий, с грустными внимательными глазами. – Вы знаете, что мы пришли за вашим мужем и сейчас увозим его на операцию?

Я не знала, что Медведя собирались повторно оперировать этой ночью, потому что вечером Отличник об этом не сказал. Наверное, он и сам не знал, и решение было принято позже.

Выходит, не зря я так мчалась в больницу. И как вовремя меня пропустили: еще немного, и его увезли бы в операционную, находящуюся внутри отделения, а я так и сидела бы в общем коридоре, ничего не зная. Ну а на следующий день к вновь прооперированному ни за что бы не пустили.

– Вы все понимаете? – спросил нейрохирург. – Это делается по жизненным показаниям, оперировать буду я. Ничего не могу вам обещать, состояние очень тяжелое, но я не могу отнять у вас надежды на чудо.

– Да, понимаю, – ответила я и попросила: – Вы только сделайте все возможное, что от вас зависит.

Потом мы шли к выходу, и пропустивший меня ночной врач утешающе говорил:

– Ну вот видите, вы все сделали правильно. Перед самой операцией покрестили. А там уж как Бог даст.

На прощание он посоветовал мне не сидеть в коридоре и не ждать конца операции, а ехать домой спать. Я с ним согласилась, потому что сил у меня уже не было. Он выпустил меня из ближайших дверей в приемный покой, повторив тихо и настойчиво, как ребенку:

– Езжайте, езжайте, не сидите!

На обратном пути я уже не прятала лицо от охранников. Они, так же как и днем, неодобрительно посмотрели в мою сторону, прикидывая, осталась ли я в больнице с вечера или умудрилась пройти незамеченной ночью. Видимо, в их представлении я была воплощением беспорядка.

За стенами больницы бушевала настоящая снежная буря, на глазах превращавшая спящую улицу в сказочный белоснежный тракт. Завтра утром измученные зимой горожане будут месить сугробы, тщетно искать места для парковки, проклинать снежную зиму, не понимая, как это здорово – вдыхать влажный январский воздух, хрустеть свежим снегом, утопать в нем, чувствовать его холод, быть живым.

До утренней суеты оставалось несколько ночных часов и одна большая операция.

Я не знала, переживет Медведь вторую операцию или нет, но на душе у меня было спокойно, как будто школьный батюшка, отпуская с урока, сказал еще не вполне поставленным басом, пряча смущенную мальчишескую улыбку в окладистую бороду: «Иди с Богом!».

Я вышла из больницы с Богом в душе, или так мне казалось. А может быть, это одно и то же: нам кажется, что на душе стало светлее, легче, спокойнее, значит, появился в ней божественный отсвет.