Обоюдная антипатия стремительно нарастала.

– Я смогу поговорить с вами позже, в любое удобное для вас время?

Этот вопрос оказался не более удачным, чем вопрос про инфекции, поскольку часы общения с родственниками строго регламентированы, и разозлил его еще больше.

– В другое время я буду в другом месте, – сухо ответил медицинский работник и повернулся к нам спиной, давая понять, что коридорная аудиенция окончена.

«Возможно, он просто не выспался или встал сегодня не с той ноги, – подумала я. – Но вряд ли его ночь была хуже и бессоннее моей».

Тогда мне было тяжело столкнуться с таким отношением, но уже спустя несколько дней я поняла, что отчасти сама спровоцировала его.

Беседа врача реанимации с родственниками крайне тяжелого пациента не предполагает общения на равных, потому что на вверенной ему территории он априори – бог, а ты лишь коленопреклоненный дурак, в надежде, с замиранием сердца внимающий каждому его слову. Просто у одних хватает таланта и обаяния завуалировать эту истину, а у других – нет.

Как побитые псы, сели мы обратно на железные стулья, чтобы переварить полученную информацию. В конце концов, то, что Медведь еще жив, само по себе было хорошей новостью.

К толпе родственников, плотно обступивших вход в реанимацию, уже вышел врач, отвечавший за другую палату. Высокий дядька с добродушным лицом и мягкими манерами. Он был из числа людей, при взгляде на которых невольно вспоминаются представители животного мира. Вылитый бегемотик, такой мультяшный – добрый, веселый и очень положительный. Он как-то сразу располагал к себе, ничего для этого не предпринимая, и был похож на настоящего доктора.

По нему сразу было видно: этот – породистый. Бегемотик был безусловно красив. Порода дается изначально, безо всякой заслуги наделенного ею человека, и всегда чувствуется. Порода делает человека красивым независимо от внешних данных, а иногда и вопреки им. Порода проявляется во всем, но очевиднее всего – во взгляде. Породистых людей встречаешь в жизни не так уж часто и иногда в самых неожиданных местах.

Впрочем, пути породистых людей неисповедимы, и в том, что один из представителей их немногочисленного племени трудился в реанимационном отделении больницы, не было ничего удивительного.

Помимо острого, ироничного взгляда, породу Бегемотика выдавал характерный наклон головы при разговоре с собеседником. Этот едва уловимый наклон – скорее всего неосознанный, неумышленный, врожденный – безукоризненно выполнял возложенную на него природой функцию: его обладатель мог говорить все что угодно, а слушая собеседника – думать вообще о своем, и при этом производить самое благоприятное впечатление.

Мы тоскливо уставились на могучего доктора и с завистью глядели, как он общается с облепившими его родственниками жертв аварий, падений и нападений, гнойных нарывов и прочих злоключений, которые могут стрястись с человеком. Мягко всплескивая руками и слегка наклоняя голову, он был сама любезность, хотя и в его прищуренном взгляде отчетливо читалось, кто тут наместник Бога, а кто дурак.

– Надо просить, чтобы нам этого врача назначили! – предложил кто-то из нашей понурой кучки.

В тот первый больничный день мы не знали, что скоро Медведя переведут из шоковой палаты, а понятие «лечащий врач» в реанимации отсутствует. За пациентами наблюдают сменяющие друг друга врачи. Каждый раз новые. Каждый раз все моложе и моложе. Крайне редко удавалось пообщаться дважды с одним и тем же врачом, и это было очень непонятно.

Лица врачей слились в моей памяти в один горельеф, выступающий из дверей хирургической реанимации два раза в день: в 12:00 и 18:00, в 12:00 и 18:00…

На разные голоса, но с одинаково отстраненным выражением все они говорили, глядя в сторону:

– Крайне тяжелое… По-прежнему без динамики.

Потом я свыклась с этим многоличьем, оно перестало удивлять, изредка память ставила галочку: знакомое лицо, этот уже дежурил по нашей палате. Наступала усталость. Такая же суровая, серая, давящая, монолитная, как бетонный прямоугольник здания больницы, на который я каждый день смотрела из большого окна возле реанимации.

Но тут же, отгоняя ее, что-то начинало биться в груди, метаться, щекотать, быстро-быстро, словно крылья отгоняющей противника птицы. И я снова и снова просила:

– Динамика, нам нужна динамика. Господи, это так много, но Ты же можешь! Ведь Ты-то можешь?!

Страшнее всего приезжать в больницу рано утром, задолго до встречи с врачами, и узнавать: пережил он ночь или нет. Тряслись поджилки, к горлу подступала тошнота. Тогда я сильнее сжимала в ладони маленькую икону и с замиранием сердца шла к справочному окошку или поднималась сразу к дверям реанимации.

Одни строчки в висящем на стене списке больных длиннее других. Если строка длиннее – это значит возле фамилии написано: умер, дата, время смерти. Длинные строки видны издалека.

Когда их видишь, но еще не можешь разобрать букв, сердце, душа, разум и все, что есть в тебе живого и чувствующего, ухает вниз, в ноги. Тогда ты останавливаешься как вкопанный и осторожно, боком, как будто этот пришпиленный к стене листок бумаги может тебя укусить, подходишь ближе. Даже не подходишь, а как-то подвигаешься сам собой, потому что ног в этот миг не чувствуешь. Читаешь и – ух! обратно, в голову: Жив! Жив! Жив! Жив!