– Город живет, – сказал за спиной Придон.

Итания уловила в голосе артанина неподдельное сочувствие.

Она обернулась, он смотрел виновато.

– Да, – ответила она сумрачно, – но как живет?

– Хорошо живет, – сказал он быстро.

– Ты не видел, как можно жить хорошо, – сказала она. – Сейчас люди просто стараются уцелеть. А чтоб хорошо жить, надо…

Она запнулась, а он после паузы сказал мрачно:

– Понимаю, чтоб все артане передохли.

– Я так не сказала, – возразила она.

– Ты это сказала про себя, – уличил он. – Ладно, Итания, что сделано, то сделано, зачем жалеть? Бесполезно смотреть в прошлое. Куявия разгромлена, Куяба взята, почти все ваши князья и беры уже служат мне. Это не повернешь, а если бы кто и хотел повернуть, я бы такому обрубил руки.

Она спокойно протянула к нему руки.

– Руби.

После той вообще-то пустяковой размолвки черная тень пробежала тихо и незримо, но оставила после себя широкую незримую щель. Итания почему-то замкнулась, в разговоры не вступала, а когда Придон что-нибудь спрашивал, обычно невпопад и ненужное, отвечала коротко, односложно.

Придон растерянно метался между дворцом и воинским станом, что по-прежнему размещался за пределами города. Его лучшие полководцы: Ральсвик, Щецин, Меклен, Бачило, Волик, Белозерц, Плеск, Прий, даже престарелый Канивец – предпочитали жить в полевых шатрах, а не в роскошных дворцах князей и беров Куявии.

Да что Канивец, даже Вяземайт, который в Арсе жил в роскошном каменном доме, где куча слуг одевала и чесала пятки, здесь ест и пьет у походного костра, спит у всех на виду тоже у костра, бросив под голову конское седло, а если и укроется когда от ночного холода, то грубой конской попоной.

Сегодня твердо решил объясниться с Итанией, больше нет сил терпеть эту муку, когда бессонными ночами никак не приходит рассвет, кипящая кровь бьет в голову такими толчками, что, будь перед нею городские ворота, разнесла бы вдрызг, когда сердце стучит часто и больно, будто бежит, бежит, бежит, изнемогая, а воздух душен и жарок, в окна, как в щели тонущего корабля, вливаются мощные струи запахов сада, а он здесь тонет, задыхается, захлебывается, хватается за грудь…

Все заметили, что за время размолвки он похудел, почернел, покрылся густой черной щетиной, а сбривал не раньше, чем настойчиво напоминали по нескольку раз за день.

Возле ее покоев ни души, стражи давно нет, попалась навстречу только служанка, шарахнулась в испуге. Он толкнул двери, в большой комнате полумрак, половина окон забраны плотными занавесями. Итания у окна на подоконнике, обхватив ноги обеими руками, а голову склонила на согнутые колени. Сегодня день тусклый, небо в тучах, но солнечный свет прошлых дней, запутавшись в ее волосах, озарял все вокруг, как будто там остались осколки тысячи крохотных солнц.

Он все чаще заставал ее в таком положении, сейчас видел, как плечи ее слегка дернулись, слышала, даже узнала. Сердце его стиснула железная рука, потому и не оглянулась, что узнала.

– Итания, – произнес он с болью, – что ты делаешь со мной?.. У меня день начинается с твоего имени, у меня все творится твоим именем, я живу только потому, что…

Он запнулся, показалось нехорошо и даже стыдно упоминать, что уже спал бы вечным сном под дерновым одеялом, если бы не надежда увидеть ее снова, надежда и страстное желание увидеть, схватить, взять, завладеть…

Она ответила глухо, в колени, не поднимая головы:

– Придон, что бы тебя ни вело, это не любовь. Ты этого еще не понял?

Он вскрикнул, дрожа всем телом:

– Не любовь?.. Если женщину не любишь, за нее не выйдешь даже на поединок!.. Зачем, убить же могут! Я же прошел полмира, я сражал дивов, я падал в пропасти, я спорил с богами, я убивал драконов… и только для того, чтобы заслужить право смотреть на тебя! А когда мне и в этом было отказано, я двинул в бой всю Артанию!.. Так что же, какое истинное имя моему безумию?

Она начала медленно поднимать голову, и в этот момент в дверь настойчиво постучали. Раздраженный, он гаркнул люто:

– Ну что там еще?

Дверь отворилась, вошел, к его удивлению, Вяземайт. В белом, в руке посох, который Придон видел в руке Вяземайта не больше дюжины раз, брови сдвинуты над переносицей, глаза втянулись в пещеры, взгляд не поймать. Придон ощутил нарастающее раздражение, оглянулся на Итанию. Она уже смотрела на него внимательно и печально, тоже похудела, в глазах боль и страдание.

– Ну что еще? – повторил он нетерпеливо.

Вяземайт коротко поклонился.

– Великий тцар, – сказал он ровным голосом. – Совет военачальников просит тебя почтить присутствием наш сбор.