На диване целоваться гораздо удобнее. Потому что можно опрокинуть ее на спину. И навалиться сверху. И прижаться, накрыть своим телом ее мягкое податливое тело.

И почувствовать на себе его до остановки дыхания приятную тяжесть. И отдаться, совершенно отдаться этим губам, этим рукам. И пусть делает все, что захочет. Потому что он не сделает ничего плохого. А только нечто волнующее, восхитительное, сводящее с ума.

Его нога раздвигает ее бедра, вжимаясь коленом в промежность. Ее — обвивает его бедра, прижимая его еще плотнее. Его руки накрывают ее грудь, и от сладости этого прикосновения содрогаются от наслаждения оба. Ее — пробираются под джемпер, и гладят его по спине.

Она закрывает глаза. И он тоже. Чтобы только чувствовать. Губы. Языки. Дыхание. Стоны. Под закрытыми веками распускаются горячие ослепительные протуберанцы. Сжигая все, все мысли, кроме желания, оглушающего желания брать и отдавать. Любить и позволять любить себя.

Олег приоткрывает глаза. Чтоб почти ослепнуть от ее горячего взгляда. От россыпи огненных локонов на белой подушке. Женя прижимается к нему. Откровенно. Трется об него так, что он выдыхает со стоном, забывая вдохнуть.

— Женя, я хочу…

— Вот так?

Он забывает, что хотел сказать. Отдавшись движениям ее маленькой ручки. Идеально подходящей для того, чтобы…

— Да-а-а-а-а-а-а…

— Или так?

— Да-а-а-а-а-а-а…

Ее пальцы сражаются с его ремнем. И в голове Олега звенит последний предупреждающий звонок.

— Женя, скажи…

— Все, что хочешь…

— У тебя есть…

— Наконец-то! Не ремень, пояс верности какой-то…

Звякает пряжка. Вжикает молния. Он в последний момент перехватывает ее руку. Пока еще не поздно.

— Жень, у тебя есть презервативы?

Она замирает.

— А у тебя?

Олег выдыхает со свистом. Презервативы в прикроватной тумбочке лежали всегда. В достаточном количестве. А с собой — нет! Сегодня был архисумасшедший день. Столько всего. И, потом, если уж говорить начистоту, он не рассчитывал. Не планировал. Не надеялся.

— Нет.

— У тебя, значит, нет. А у меня должны быть?

Ему категорически не нравится ее тон. И то, как она замирает под ним, глядя прямо в глаза.

— Жень, мы же у тебя дома. Я думал, возможно, у тебя есть… на всякий случай.

— На всякий случай?! Значит, ты — это тот самый «всякий случай»?

Где-то глубоко внутри Олег понимает — он испортил все к чертям. Но продолжает, не может не продолжать пытаться исправить ситуацию.

— Жень, я не имел в виду…

— Слезь с меня, «всякий»!

Отталкивает его с силой. Пока он пытается вернуть джинсам первозданный вид, Женька вскакивает с дивана. Смотрит на него сверху вниз.

— Вот что! Слушай! Я со «всякими» не трахаюсь!

— Женя! — он тоже встает. — Я же не мог… Хотел как лучше.

— Уходи!

— Женя! — он повторяет ее имя как заклинание, способное изменить ее решение. Берет ее за руку, и столько в его голосе мольбы, убежденности, что она не отнимает руки. — Женечка… Я тебя… — она обмирает вся от того, что, как ей кажется, она сейчас может услышать, — никогда не обижу.

Она молчит, и Олег решается на последнюю, обреченную попытку.

— Жень, давай я быстро до ближайшей аптеки схожу. И вернусь.

— Можешь валить куда угодно. Но не вздумай возвращаться.

Это было стопроцентное «дежа вю». Он опять ушел, а она осталась одна. Злая, недовольная и во влажном белье.

Она сваляла дурака? Похоже на то. Чисто теоретически, Олег был прав, что вспомнил об этом. И он был не обязан. И вообще…

Только вот она не хотела рассуждать теоретически. А хотела она… совершенно очевидно — чего.

Женька вздыхает. Ни черта она не способна соображать. Что сегодня произошло. И кто из них двоих дурак. А кто — дура.

Начинает болеть голова. От того, что спала днем. От того, что ей сегодня выносили мозг маленькими порциями все, кому не лень. И от того, что курила. И от того, что не ела. И от того, что плакала. Много от чего. Всего много было. И под конец этого сумасшедшего дня ее адекватность кончилась. На самом, бл*, интересном месте!

Что теперь сделаешь… Олега уже не вернуть. Зато можно пойти в душ, сменить второй раз за день трусики. И лечь спать. «Дежа вю», что тут скажешь…