В самом деле, попробуй скажи правду, что в мире есть люди умные и есть глупые, есть работящие и есть ленивые, есть честные и есть воры... Даже в последнем случае, с чем вроде бы нельзя спорить, все равно начнут доказывать, что все от воспитания и что рецидивиста можно сделать интеллигентным математиком, а если никто еще этого не сделал, так просто плохо старались...

Но это попугаи заученно повторяют то, что им вдолбили в головы с птичьими мозгами. А чтоб закрепилось в их тупых котелках, дали установку, что это – высшая истина, которая отличает их от остального тупого быдла. Вот и прет эта тупая серая масса псевдоинтеллигенции, никого не слышат, кроме себя, никого не видят, кроме своего отражения.

С ними разговаривать труднее всего. Грузчик, из-за того, что он – грузчик и в кирзовых сапогах, понимает, что ты умнее и говоришь правильные вещи... Конечно, он не принимает их, но хоть отдает тебе должное, а эта серая толпа с дипломами о высшем уверена, что именно она знает истину, и когда слышит хоть что-то непохожее на программу в ее ограниченном мозговом харде, сразу же автоматически выдает по рэндому возмущенные реплики: «Фашист!», «Патриот!», «Шовинист!», «Расист!», «Антисемит!», и неважно, что речь не затрагивает ни расы, ни семитов, ни вообще народы, однако эти реплики как бы автоматически зачисляют произносящего их в строй интеллигенции. Неважно, к месту или не к месту, они и сами не понимают смысла, против чего спорят, – важнее как можно чаще и погромче выкрикивать эти малопонятные им самим термины.

Знак извинился и, горбясь, как черепашка-ниндзя, выбежал покурить, на ходу торопливо бормотал, что это последняя, что вот-вот бросит. Гаркуша в ожидании возвращения опирожковленной Милы пошел готовить кофе, а Чернов с чувством полнейшего превосходства достал из холодильника бутыль с дистиллированной водой.

Я заметил, что он все поглядывает на меня то украдкой, то прямо.

– Слава, – сказал он, – а ты что все молчишь?

– Да я слушаю, – пробормотал я.

– И как тебе?

– Согласен с Гаркушей, – ответил я. – Политкорректность уже всех достала. И тех, кто с нею мирится. Но одни будут мириться и дальше... потому что не понимают, какое будущее впереди, а другие...

Я умолк, тоже устрашившись жестоких слов, но Чернов смотрел требовательно.

– Другие, – спросил он в упор, – это мы?

– Да, – ответил я вынужденно. – Мы понимаем, что одно дело увеличивать размер пособия для безработных, чтобы и дальше не искали работу, а тупо жирели перед жвачниками, другое – взять их с собой в сингулярность.

Он кивнул:

– Значит, лично вы против них в сингулярности?

– Считайте меня экстремистом, – ответил я хмуро, – но и политкорректности должен быть предел. Мы все понимаем, что это дурость, когда алкоголичку-наркоманку запихиваем в универ, отнимая место у действительно талантливых, кто хотел бы учиться и стал бы ученым, но все еще делаем это... даже не знаю почему, но перед порталом в сингулярность должен стоять очень строгий дядя с большой палкой и отгонять любителей халявы. Ну, как муравей стрекозе дал поворот!

Я видел, что моя жесткая позиция отклик нашла, но все же интеллигенты, отводят глазки, опускают стыдливо, им проще, когда это говорит кто-то, а они только поддержат, добавив, что вообще-то они белые и пушистые, они бы это смягчили, они бы несколько гуманнее...

Чернов тоже все понял, я говорю и внутренне ужасаюсь своим словам, сказал бодро:

– Тем более что те, кого не возьмем в сингулярность, не замерзнут, как бедная стрекоза! Будут жить в счастье и довольствии, как жили.

– Намного лучше, – бросил от своего стола Гаркуша. – Намного лучше!

– Да-да, – сказал Чернов с облегчением. – Намного лучше.

Мила вернулась из магазина со свертками. Молодец, выбирает всегда самые сдобные булочки и самый пахучий, хоть и не самый крепкий кофе, и, выкладывая покупки на стол, сказала с горечью:

– Наслушалась я в кафе и на улице приколов... И подумала, а вот мы скучны для обывателей. Даже друг для друга скучны! Да-да. Давайте признаемся, нам недостает даже шуточек и приколов, что постоянно сопровождают жизнь полуобезьян. Мы всегда серьезны, а это бывает противно даже самим себе. Все-таки мы тоже полуобезьяны, что стремятся выйти из обезьянности.

Знак появился в комнате, обдав нас смрадом табака. Вид несколько виноватый, глазки бегают, сказал торопливо:

– Ну, не скажи! Мне совсем не скучно без дурацких шуточек.

– А если не дурацкие?

– Таких не встречал, – отрезал Знак. Уточнил педантично: – Не попадались.

Гаркуша, что прислушивался от своего стола, прогудел успокаивающе:

– Дык мы сами его сотворим.

– Кого?

– Юмор, дубина. Свой, сингулярный!.. Он будет совершенно непонятен полуобезьянам, как большей части из них так же непонятен юмор компьютерный.