Шон Коллиер рывком поднялся на ноги и взмахнул кулаком, готовый ударить по любому предмету, способному причинить ему боль. Ему хотелось изгнать ее из сердца, ведь в нем она гораздо мучительней, чем в руке. Мощный удар пришелся на крышку стола. Телефон, свеча и книга с грохотом полетели на пол. Звон стекла, стук от падения книги нарушили тишину и придали осязаемость его ярости и страданию. О Господи, он ощутил, как на него все нахлынуло с новой силой. Именно теперь, когда ему показалось, что оно ушло навсегда, когда он поверил, что все укрыто в самом дальнем уголке души и забыто, горе обрушилось на него с новой силой.

Сапоги гулко застучали по полу, стук отозвался в его душе такой же гулкой пустотой. Угли в очаге еле тлели, комнатой завладевал холод. Его это не волновало. Наоборот, он был этому рад.

К нему вернулся страх. Страх того, что он снова обретет способность чувствовать, желать, задавать вопросы, на которые нет ответа. Ему не хотелось слушать женщину с медовым голосом, отвечать на ее вопросы. Ему даже не хотелось жить, но выбора не было, приходилось влачить свое жалкое существование в ожидании конца. Ведь прижать к голове дуло пистолета — значит совершить грех против законов Бога и природы. Но никто — никто — не сможет его оживить.

Он сорвал с крюка меховую куртку и вышел в застывшую тьму, не одеваясь. Он долго шел, тяжело дыша, пока не вспомнил, что нужно одеться. Впрочем, все к лучшему. Ощутив холод, он забыл про боль. Сейчас, вдали от своей хижины, Шон Коллиер снова был в безопасности. Сладкие слова, образ говорившей с ним когда-то женщины, погасли, вновь заснули во льду его сердца. Все вернулось на прежние места. Он будет спать, будет жить день за днем, пока не изведет свой жизненный срок. Лишь тогда наступит истинный покой. Только тогда, когда тело объединится на смертном одре с душой, обретет он то, к чему стремится.

— По-моему, ты переживаешь не самые лучшие свои времена, — сказала Сасс, сидя у туалетного столика и снимая косметику.

— Если ты с такой силой будешь тереть кожу, то протрешь под глазами дыры, — заметил Курт.

Сасс поймала взгляд Курта в огромном зеркале. Он прав. Она трет кожу слишком сильно. Ранние морщины заставят Курта бросить ее. Она швырнула вату в белую плетеную корзинку возле ног. Вздохнула и улыбнулась.

— Вероятно, я сошла с ума. Мне так хочется получить эту книгу, а почему — сама не могу объяснить. Порой мне кажется, что я в ней живу. Знаешь, я буквально чувствую, как разрывается сердце этой женщины, когда она пытается выбрать между этими двумя мужчинами. Нет… нет…

Сасс подняла руку, словно хотела помешать Курту перебить ее, хотя он и не собирался делать этого. Его заворожил ее вид. Полуодетая, рыжевато-золотистые волосы закрыли плечи, подобно шелковой шали, лицо бледное без косметики, но все же сияющее природной красотой. Вмешаться — значит, что-то переменить, разрушить картину, запятнать шедевр, пробудить фантазии. И он просто слушал и сопереживал ей с вниманием и уважением.

— Эйлин делает то, что вовсе не характерно для подобных героинь. Она выбирает между ними и собой. Поскольку она может что-то дать одному из них, отказав другому, и может что-то получить сама, отвергнув их обоих. Ты понимаешь это? — Она бросила на него мимолетный взгляд, не желая его вмешательства и пребывая под чарами своих ощущений. — Эта женщина просто не сможет выбрать между этими мужчинами, поскольку сама еще не поняла, кто она такая и чего хочет. Вот что меня занимает. На экране я смогу сделать за нее этот выбор. Смогу оживить ее, помочь принять правильное решение или исправить дело, если оно пойдет неправильно.

— Но она ведь умирает, Сасс. В конце книги она убивает себя. Как сможет она все исправить?

С самодовольным видом она подняла глаза, и они еще раз поглядели друг на друга через зеркало.

— Она умрет с честью, Курт. Войдет в смерть не как сломленная женщина, а как героиня, исправляющая ложное положение вещей. Вот что я имела в виду, утверждая, что нашла себя. Я могу заставить эту историю взорвать экран. Я чувствую Эйлин. Чувствую ее всем сердцем.

С языка Курта уже готово было сорваться замечание, но он так и не смог произнести его. Никогда еще он не видел Сасс такой увлеченной. А ведь проект пока еще был недоступен, хотя книга захватила все ее мысли.

— Ну а мужчины, Сасс? Их ты чувствуешь? — поинтересовался он.

— Я чувствую его, — прошептала она.

— Которого из них? — спросил Курт, увлеченный ее фантазией. — Мужа?

Сасс обернулась и посмотрела на Курта; по ее лицу пробежала тень смущения, губы полураскрылись, словно он пробудил ее от глубокого сна.

— Я чувствую его, — повторила она и тут же покачала головой, когда поняла, что не ответила на вопрос. — Конечно, я вижу тебя в роли мужа, то есть младшего из них двоих. Кем же ты еще можешь быть?

Внезапно она засуетилась. Расставила по местам баночки с косметикой, убрала щетки. Встала, направилась к шкафу и извлекла оттуда нечто воздушное. Когда же Сасс снова повернулась к нему, ее улыбка была слишком сияющей, а щеки слишком румяными. Курт не заметил либо не придал этому значения. Она снова с ним, а не витает где-то вместе с героиней из книги. Что у нее было в мыслях, то ушло, улетело, и это самое главное. Они вместе, в их жизни все идет хорошо. Если ей хочется получить эту книженцию, что ж, она ее получит, сомневаться тут не приходится. И это всего лишь книга, герои которой действуют по воле человека, умевшего фантазировать и печатать на машинке. И скорее всего как раз дурные манеры мистера Коллиера, его отказ плясать под ее дудочку вызвал в Сасс такую одержимость.