— Пусть всем достанется! — приказал генерал.

Пошла команда командиру эскадрильи «юнкерсов». Но пока эта команда дошла, немецкие танки попятились, а наши тридцатьчетверки уползли в лес. Удар с воздуха пришелся по немецким танкам. Атака захлебнулась.

Генерал потребовал нового артиллерийского удара. Удар состоялся, но уже не в ту силу, с которой начинали артподготовку на рассвете.

— Атака пехоты! — приказал генерал. — Пока мы их не выбьем живой силой, танки не пускать!

— Потери! — заикнулся было командир пехотного полка.

— Во Франции командиры бригад шли впереди солдат! — бросил ему генерал.

Полковник молча проглотил упрек и вышел из блиндажа.

Пехотный батальон дивизии СС двинулся в атаку.

У каждого нашивка на рукаве, плечо в плечо. Поднялись из траншей и пошли в полный рост. Отборная гвардия, кормленные, поенные на захваченных землях, захваченным хлебом, грабители двадцатого столетия. Их и держали для таких вот минут, когда рассудок должен слепо подчиниться приказу. С ними и полковник.

Кто-то из офицеров льстиво заметил:

— Это гордый дух тевтонских рыцарей!

Не было только барабанного боя, его не услышали бы. Но впереди двигалось развернутое знамя со свастикой.

Ближе, ближе. Один батальон, за ним второй. Шли строем, в линейку.

За Крупна, за рурских магнатов, за денежные мешки, за гитлеровский престиж.

Артиллерия молчала, дабы не тронуть своих, молчали и русские позиции. Молча шли цепи атакующих. Но вот они открыли огонь из автоматов. Не по цели, огонь устрашения. И эти автоматные очереди — заглушили ударившие из траншей пулеметы.

В бинокль было видно, как редеют ряды атакующих. Они не ложились, падали убитые и раненые.

Но побежали! Траншеи близки. Устилая трупами землю, рвались к траншее, к схватке. Навстречу взметнулись рыжеватенькие фигурки в гимнастерках. Встречная штыковая атака.

На какое-то мгновение человеческие фигурки смешались. Упало эсэсовское знамя. Стихли выстрелы, донесся далекий крик. И вот тевтонская гвардия побежала. Бегущие смяли ряды подошедшего батальона, не дали ему открыть огонь, и батальон ввязался в штыковой бой.

И в эту минуту выползли тридцатьчетверки из леса и в обход рукопашной схватки устремились на немецкие позиции, прямо на наш наблюдательный пункт.

Рота охраны залегла в цепь, а генерал кинулся к командирскому танку, он пошел впереди танковой колонны в контратаку на тридцатьчетверки, а волна отступающих уже захлестывала траншеи.

Вместе с офицерами я сел в бронетранспортер, и он нас понес под защиту укреплений и танков.

Но и генералу в командирском танке пришлось ретироваться с поля боя.

Мы встретились вечером на командном пункте армии. Он вызвал меня на допрос пленного. Офицер, который обычно переводил, был убит.

Ввели избитого старшину, паренька лет двадцати двух.

— Ты показываешь, — начал генерал, — что против нас в районе Коропа действует одна дивизия…

— Я этого не показываю… Я не знаю… У меня была красноармейская книжка, и там сказано, из какой я дивизии и из какого полка.

Генерал подвинул к себе лист допроса, снятый с пленного еще в дивизионной разведке. Прочитал вслух:

— Двести девяносто третья стрелковая дивизия…

— Так точно! — ответил старшина.

— Кто командир?

— Полковник Лагутин!

— Откуда он взялся, полковник Лагутин?

— Откуда берутся полковники? — ответил вопросом на вопрос старшина и пожал плечами.

— Раньше в боях участвовали?

— Нет, не участвовали!

— Не может быть, чтобы это была необстрелянная дивизия.

Старшина промолчал.

— Много танков?

— Много! — ответил старшина.

— Меня разведка уверяет, что там всего десятка два танков, а ты говоришь — много!

— Для нас и два десятка — много!

Генерал махнул рукой.

Пленного увели.

— Разведка уверяет меня, что там действует одна стрелковая дивизия русских и несколько десятков танков. Если это так, то очень плохо! Две наши дивизии не могут пробить ее оборону!

— При полном господстве авиации! — добавил я.

Генерала одолевали и другие заботы.