Итак, он помнит все и не помнит ничего. Все, что касается теперешней его жизни, и — ничего, относящегося к жизни прошлой. Выходит, он теперь человек без прошлого. Так бывает? Это очень страшно или ничего? Если бы не фамилия, вполне можно было бы обойтись и без прошлого. Пока. Главное — выбраться из этой дыры, а уж там, в Москве или за границей — лучшие врачи и все такое… Только одно но. Как выбраться, не вспомнив точно, кто он есть? А вспомнить он, наверное, сможет только, когда выберется. Замкнутый круг.

Ночь он промаялся в этих мыслях и заснул только под утро. А утром следующего дня его ожидали события еще более неприятные.

Люба уже продала молоко и собиралась уходить с рынка, когда вокруг нее вдруг возникло какое-то движение, словно вихрь закружил ее и находившихся поблизости других торговцев, и все они оказались втянуты в поток людей, устремившихся через узкие ворота вон с рынка. Любу понесло в этом потоке и зажало в воротах, сзади напирали, дышали в затылок, кто-то уперся ей в спину и толкал, будто она была бревно для тарана. Наконец, вытолкнули из ворот, и сразу же она услышала, как ворота позади нее заскрипе ли и, кажется, рухнули, придавив кого-то, послышались крики, но оглянуться и посмотреть не было уже никакой возможности. Любу несло по улице в сторону центра города, какие-то люди справа и слева от нее выкрикивали непонятные лозунги и угрозы, и постепенно она сама стала заряжаться этим азартом толпы, этим вдохновением еще неясной общей цели. Щеки ее загорелись давно не случавшимся румянцем, коса упала и расплелась, глаза блестели, и ноги, не уставая и словно не касаясь земли, сами несли вперед. По дороге толпа обрастала все новыми людьми, теперь по флангам ее вприпрыжку бежали дети и семенили старухи, а далеко впереди, в голове колонны, уже видны были неизвестно откуда вдруг взявшиеся плакаты и флаги.

Достигнув мэрии, колонна стала тормозить и растекаться по площади хаотической массой, Люба оказалась где-то в самой середине ее, снова зажатая со всех сторон быстро уплотнявшейся толпой, но теперь она не чувствовала стесненности, а только возбужденное нетерпение. Она еще не понимала, что именно должно произойти, но желание быть причастной к этой буче, заваривавшейся прямо у нее на глазах и даже как будто зависящей от ее здесь присутствия, было так велико, что слезы выступили у нее на глазах. Она потянулась на носках, чтобы увидеть что-то впереди себя, и даже подняла вверх руку, словно хотела дать знать кому-то там, впереди, невидимому, но управляющему толпой: «Я здесь! Я с вами!» Тут же сунули ей в руки плакат, и Люба стала с энтузиазмом им размахивать, даже не взглянув, что там написано.

— Мэра! Мэра сюда давай! — крикнули впереди.

— Христофор! Выходи! — подхватила толпа и несколько минут дружно скандировала: «Хри-сто-фор! Вы-хо-ди!»

Мэрия безмолвствовала и смотрела на площадь серыми глазами зашторенных окон.

— Послать за ним! Сам не выйдет! — кричали справа.

— Если не выйдет, надо брать мэрию штурмом! — кричали слева.

— Брать штурмом! — немедленно отозвалась вся площадь.

Тем временем какой-то мужик под радостные вопли и даже аплодисменты взобрался на верх кирпичной стенки и встал там в полный рост лицом к толпе, спиной к кажущемуся безлюдным зданию мэрии. Люба узнала в нем охотника Семенова.

— Люди! — надрывно крикнул охотник Семенов. — От нас снова скрывают правду! Здесь. — Он показал рукой на особняк за спиной. — Прячутся от нас те, кто обязан знать эту правду и знает! Может быть, они задумали втихаря покинуть наш город и оставить нас на произвол судьбы? Не выйдет! Если погибать — будем погибать вместе! А если есть возможность спастись, то надо в первую очередь спасать женщин, детей и стариков, потом всех остальных, и только в последнюю очередь спасать свою шкуру. Требуем мэра на площадь!

— Требуем мэра на площадь! — эхом прокатилось в толпе.

Кто-то снизу стал дергать охотника Семенова за сапог.

— Эй! Ты кто такой, что туда залез? Тебя кто уполномочил? Тут и без тебя есть кому командовать!

Трое или четверо сердитых мужчин, оттирая друг друга локтями, пытались взобраться на стену и стать рядом с опередившим всех самозванцем.

— Вы сначала между собой разберитесь, кто будет командовать, а я пока постою, — чуть наклонив шись, сказал им со стены охотник Семенов и крикнул уже во весь голос:

— Мэра на площадь! Христофор! Выходи!

Тем временем на втором этаже, в кабинете мэра, сидели перепуганные чиновники и с напряженным вниманием прислушивались к шуму за окнами. Христофор Иванович, явно не понимавший, что происходит, хмуро оглядывал своих подчиненных и требовал разъяснений.

— Чего им надо? — спрашивал он. — Зарплату требуют, что ли?

— Нет, зарплату уже давно не требуют, сами крутятся, кто как может.

— Это хорошо, — одобрил Христофор Иванович. — А чего тогда требуют? Воды, что ли? Или света?

— Нет, воды и света тоже не требуют, привыкли обходиться.

— Хороший народ у нас, — похвалил Христофор Иванович. — Терпеливый. А чего хотят-то? Пришли чего?

— Хотят знать свое будущее, — отвечали чиновники.

На лице у Христофора Ивановича нарисовалось полное недоумение.

Он и сам не прочь был бы узнать свое будущее. Бывало, по ночам мучили его кошмары и снилась вдруг богадельня, в которой он якобы доживает свой век вместе с другими мэрами, губернаторами, членами федерального правительства и даже самим президентом, и будто бы называется эта богадельня «Дом политических инвалидов», а ее обитатели целыми днями выясняют между собой, кто из них больше виноват в том, что все они здесь оказались, и даже иногда кидаются хлебными корками или плюют друг другу в тарелки. А то еще снился ему Международный трибунал с длинной-предлинной скамьей подсудимых, на которой сидят все те же члены правительства, президент и некоторые губернаторы, и где-то между ними затесался и Христофор Иванович, обижаясь и недоумевая, за что он-то сюда попал. А в Трибунал выстроилась целая очередь желающих выступить в качестве свидетелей, идут и идут, идут и идут, и судья в черной мантии (почему-то женщина) стучит большим молотком и объявляет, что пока не выступят все желающие, перерыва не будет. От таких снов просыпался Христофор Иванович всегда в холодном поту и долго не мог встать с постели, лишь постепенно приходя в себя и радуясь, что весь этот кошмар ему только приснился, а на самом деле он у себя дома, в родной мэрии, и добрая Антонина Васильевна уже зовет его пить чай с капустными пирожками.