— Помню, конечно. — Тамара Яновна кивнула Галие и перевела взгляд на сына. — Это теперь молодежь недооценивает нас.

Галие-ханум только и не хватало этого сочувствия: тотчас вспомнила:

— Возьмите, хотя бы, моего Акмурада. Отец его каким джигитом был, а! Сколько Аман добрых дел сделал для людей. Теперь все о нем забыли. Даже родной сын простить не может какую-то ерундовую ошибку. Подумаешь, беда какая — золото утаил! Потом же все равно во всем признался. Я думаю, Тамарочка, мы сами виноваты, что плохо воспитываем своих детей. Если б я почаще рассказывала Акмураду о геройских делах его отца, он бы понял, как ничтожно мала ошибка Амана, по сравнению с его заслугами.

Юра, внимательно слушавший мать и тетку, рассудительно сказал:

— Тетя Галия, конечно, старые заслуги украшают человека. Но ведь они, эти заслуги, все время напоминают ему: смотри, герой, не теряй своей славы, не скомпрометируй себя. А дядя Аман как раз и пренебрег этой святой истиной. Он решил, что ему все можно. Одним словом, тетя Галия, если настоящий проступок компрометирует, то старые заслуги не спасут.

— Юра, ты не совсем прав, — вступилась Тамара Яновна. — Дядя Аман совершил не сознательную ошибку. Он подчинился воле своего отца. Он хотел — как лучше. Он потом бы все равно уговорил Каюм-сердара сдать золото государству, но так получилось, что Каюм-сердар раньше него осознал свою неправоту.

— У дяди Амана пошатнулась идейная убежденность — поэтому у Акмурада пошатнулась вера в родного отца: тут все закономерно, так что… — Юра окинул жалостливым взглядом тетку. — Но вы не печальтесь сильно, тетя Галия. Такие раны залечивает время. Да и у дяди Амана есть еще возможность показать себя с лучшей стороны.

— Юрочка, что ты имеешь в виду? — спросила Галия. — На фронт его никто не возьмет, постарел Аман, а здесь — что? Даже коней и тех отправили на войну. Аман говорит — теперь ему делать нечего на конезаводе, придется идти вахтером на завод или фабрику.

— Только бы не затянулась война. — Тамара Яновна вздохнула и принялась убирать с тахты пустые тарелки и ложки. — Ратх, твой отец, — сказала она Юре, — тоже рвется на передовую.

– Мама, но ведь ему за пятьдесят. — Юра скептически засмеялся. — Ты скажи ему, — пусть немного охладит пыл. Он же стокилометрового похода не выдержит, не говорю уже о большем.

— Вот ты сам и скажи, когда придет. Только не знаю — придет ли сегодня. Все время он на пересыльных пунктах. Говорит, беседы с призывниками проводит, лекций читает.

Помолчали. И заговорили о фронте, об отходе наших частей. Говорили с тревогой, но не сомневались — это всего лишь маневр, чтобы затянуть фашистские полчища в глубь лесов и равнин и там уничтожить. Взрывы бомб, пожарища в городах, фашистские десанты — все это воспринималось, как в кино. Тамара Яновна гораздо сильнее чувствовала, хотя прошло больше двадцати лет, обстановку империалистической, когда в Москву прибывали поезда с вшивыми больными солдатами, и в одном из таких вагонов приехал Ратх. После долгой болезни и голодовки он был, как скелет — кожа да кости. Лишь большие черные глаза в провалившихся орбитах горели жарким огнем счастья. Сейчас Тамара Яновна, думая о начавшейся войне, допускала мысль, что повторится вновь: будут раненые, больные, вшивые и голодные. Но то, что она когда-то видела своими глазами, казалось ей сверхъестественным.

После того, как убрали скатерть, Юра лег тут же на тахте. Мать и тетка принялись собирать ему в дорогу вещевой мешок. Он, глядя на них, посмеивался: «Вот уж поистине — женщины! Чуть что — они сразу за харч! Можно подумать, у Красной Армии других забот нет, кроме как поесть!» Он лежал, и было у него такое ощущение, что он слышит, как где-то далеко-далеко взрываются бомбы, свистят артиллерийские снаряды, скачут конники и кричат «ура». И совсем он пока не ощущал жуткой реальности всепожирающего пламени войны. Голод и смерть уже властвовали на просторах Украины и Белоруссии: тысячи беженцев и тысячи пленных советских людей умирали, лишенные самого обыкновенного куска хлеба.

Потом, когда Галия ушла спать, Тамара Яновна долго еще сидела у изголовья сына и смотрела на его красивый мужественный профиль.

— Юрочка, а эта девушка… Кажется, Таня… Ты с ней попрощался? — Тамара Яновна понимала, что говорит глупые слова, и виновато улыбалась.

— Мама, она будет ждать меня. Справим свадьбу, — как только разгромим Германию, и я вернусь домой.

— Ты ее любишь, Юра?

— Ну вот еще! Какие-то странные вопросы у тебя, — смутился он.

— Я бы хотела, чтобы она приехала ко мне в гости. Пожила бы у меня.

— Мамочка, но она же работает… Она — завлабораторией. — Он мечтательно помолчал и успокоил мать: — Вообще-то, Таня знает твой адрес. Она напишет тебе…

На рассвете отправились на вокзал.

День только начался, а на вокзале — не протолкнуться. Впечатление такое, что новобранцы не ложились спать, а провожающие не уходили с перрона. Тягучий гул от множества голосов, словно поток большой реки, несся с перрона на привокзальную площадь. В этом гуле почти не было слышно треска фаэтонных колес, хотя черные лакированные коляски беспрестанно подъезжали и вновь откатывались от вокзала в город.