— Ну, слава богу, слава богу… Я уж думала, потерялись. Жду звонка, а его нет. Сама позвонила — тоже не отвечают. Еще раз позвонила — опять молчок.

— Простите, Зоя Ивановна, — смутилась основательно Нина. — Мы это самое… В общем, я увлеклась приготовлением кофе. Садитесь, угостим вас…

Колосились поля и утопали в бурьянах балки и овраги. Вокруг длинных параллелей траншей, противотанковых рвов, эскарпов, на крышах землянок разрослась трава — всюду пестрели ромашки и колокольчики. На рассвете в белесом небе звенели жаворонки, и в рощах захлебывались трелями соловьи. Всего лишь три месяца прошло, как отбросили советские войска немцев от Курска и заняли оборону, а жизнь в прифронтовой полосе уже изменилась. Природа, буйствуя, залечивала нанесенные войной раны.

Днем в степи было относительно тихо. Лишь изредка появлялись в небе фашистские стервятники, неся смертоносные грузы на Поныри, Курск, Фатеж. Советские истребители тотчас взмывали навстречу «фоккевульфам» и «мессершмиттам» — завязывались воздушные бои.

Степь преображалась ночью. Вялая, разморенная зноем, она начинала оживать с наступлением сумерек. По дорогам с востока подходили свежие резервы. Слышался тяжкий шаг многотысячной пехоты. Но эта тяжкая поступь вдруг заглушалась грохотом моторов: шли танки и автомашины с орудийными прицепами. Устрашающе-грозный лязг гусениц разносился по степи до рассвета. Затем танкисты сворачивали с большаков и проселочных дорог в балки и овраги, чтобы не дразнить воздушных пиратов и не испытывать собственную судьбу. Днем отдыхали в укрытиях, а с наступлением темноты — снова на марше.

Южная пограничная дивизия, — в нее влился морозовский полк, — несколько суток стояла в семидесятикилометровом отдалении от линии фронта. В ночь на седьмое июля, когда стало известно, что немецкие танки потеснили нашу оборону, командир Южной дивизии, полковник Сенчин получил приказ: срочно перебросить полки во второй эшелон обороны — на высоты.

Дивизия форсированным маршем, на полуторках и «студебеккерах» двинулась к фронту. Сам Сенчин, опережая боевые порядки дивизии, выехал, в сопровождении разведчиков, раньше. Несколько вездеходов к вечеру достигли высот. Сенчин попытался установить связь со стоящей впереди пехотной дивизией, — не получилось. Отправился с разведчиками выяснить обстановку. Вездеходы спустились в низину и, устремившись на север, вскоре оказались в зоне «тылов» впереди-стоящей дивизии. По проселку, навстречу, служба медсанбата везла раненых — несколько машин тянулись одна за другой. Сенчин остановил головную, спросил у шофера местонахождение штаба. Шофер указал вправо. Вездеходы разведчиков промчались вдоль третьей линии траншей и остановились возле блиндажа. Молодцеватый лейтенант в сумерках принял Иргизова за командира — лихо козырнул ему, но, увидев рядом полковничьи погоны на Сенчине, извинился и повел его в блиндаж. Командир пехотной дивизии был знаком Сенчину — встретились рукопожатием. Сели к пустому снарядному ящику.

— Тихо что-то у тебя, — сказал Сенчин.

— Пока тихо, — согласился комдив. — На рассвете пойдут… Ждем. Танки прорвали вчера оборону впередистоящих частей на всю глубину. Бронебойщиков бы мне побольше…

Сенчин сообщил, что боеприпасы на подходе — сам видел. Пообещав добрую поддержку, нанес на свою карту местонахождение войск. Уточнив обстановку, распрощался.

На высоты возвратились в полночь. Гигантское плато было скрыто темнотой ночи. Ни огонька, ни искорки — полная маскировка. Только суета и неразбериха. Отовсюду неслись крики, ругань, гул машин и лязг гусениц.

Уже выставлены были передовые дозоры от всех полков. «Газик» командира дивизии то и дело останавливали часовые и спрашивали пароль. Сенчин выходил из машины, в сопровождении офицеров, поднимался к траншеям — они хорошо сохранились после зимне-весенних боев, только заросли травой и бурьяном. Бойцы, получив приказ, до утра окопаться и быть в полной боевой готовности, устало — с прибаутками и ворчанием, орудовали штыковыми лопатами. Продвигаясь по плато, Сенчин задержался в расположении полка Морозова. Командир полка тотчас появился откуда-то из темноты.

— Тут на фланге небольшая рощица. Может, там расположить орудия? Оттуда стопроцентный обзор местности, — предложил он комдиву.

Сенчии вздернул подбородок, усмехнулся.

— Ты думаешь, немцы такие дураки, что не поймут тебя? Рощицу они в первую очередь сожгут, чтобы глаза не мозолила. А вместе с рощей сгорят и все твои орудия.

— Да ведь к ней не так-то просто подступиться — косогор крут, — не согласился Морозов.

Сенчин не стал спорить — в конце концов, на то и командир полка, чтобы решать задачи самостоятельно. Уезжая от Морозова, разрешил сопровождавшим его разведчикам остаться.

— Ну, что там — спокойно? — спросил Морозов.

Иргизов стряхнул пыль с пилотки.

— Утром, наверняка, придется вступить в бой. Обстановка сложная. На позициях — прорыв. Сдержит ли танковый удар пехота — вот вопрос!

— Ну-ну, тоже мне стратег, — недовольно проворчал Морозов. — Слишком быстро ты разобрался во всем.

— Я говорю о реальных вещах, товарищ полковник.

— Я тоже действую вполне реально. Разведчиков твоих я отправил к бойцам Каюмова. Нечего им тут околачиваться. Сам тоже отправляйся к нему. Сядешь на рацию. Ставь свою таратайку где-нибудь во фланге. Можно возле рощи.

— Есть, товарищ полковник.

Басовитый, с небольшим акцентом голос Акмурада Каюмова гремел поодаль. Иргизов догадался — капитан злится на своих батарейцев за то, что не научились видеть в кромешной тьме.

— Куда ты, харам-зада, заехал? — распекал он кого-то из своих подчиненных. — Неужто дорогу не видишь — она перед тобой, как на ладони! Пора уже научиться видеть с закрытыми глазами — на войне же!

«Студебеккеры», таща на прицепах противотанковые орудия, ползли в темноте по низине к высотам, расположенным севернее деревни. Расчеты знали о своих «высотках» по карте, но здесь, на местности, да еще ночью сориентироваться было трудно. Иргизов подоспел вовремя: выехав на своем вездеходе, вместе с сержантом Супруновым и радистом вперед артиллерийской батареи, остановил движение.